— Ладно. Тина, могу я тебя сфотографировать? — я улыбнулась, показывая фотоаппарат и делая несколько шагов, чтобы подобрать лучший ракурс. В объектив попала ее маленькая фигурка и пожелтевшие листья на заднем фоне. Всего одно движение — и Тина стянула белую шапочку с головы, устремляя на камеру бесцветный взгляд, полный боли. Я щелкнула затвором и перестала чувствовать землю под ногами. Глаза заволокло серой пеленой, все расплывалось и дрожало, рука с Canon безнадежно опустилась. Так смотрел Коди, когда говорил, что умрет. Он говорил:
— Что ты видишь на снимке? — привел в сознание знакомый голос с акцентом. Я опустила наполненные слезами глаза на фотоаппарат и прошептала:
— Безысходность. Так смотрят, когда теряют надежду. Совсем не детский взгляд. «Так смотрят, когда знают, что жить им осталось совсем недолго», — добавила про себя.
— Но ты успела сохранить память о ней, — сказал Леруа. — И вся гамма эмоций будет жить в этом фото. Даже, если палитра грустная, а оттенки в серых тонах, — фотограф сделал небольшую паузу и произнес то, что я меньше всего ожидала услышать: — Ты будешь прекрасным помощником, а в будущем — востребованным портретистом.
Элои подмигнул, оставляя меня в шоковом состоянии, и скрылся за спинами прохожих. С той минуты моя жизнь уже была тесно связана с людьми, фото и Элои Леруа.
До начала концерта оставалось несколько часов, но меня до сих одолевали сомнения. Я разрывалась между любопытством и здравым смыслом, который подсказывал, что это провальная затея. Но девушки любят совершать глупости и идти наперекор своим принципам, не прислушиваясь к разуму. Я могла бы отдать билет Виджэю, и он бы с радостью оторвался на концерте «Потерянного поколения». Я могла бы… Только любопытство взяло вверх, поэтому я ехала в метро до Бродвея в «Парамаунт-Плазу», чтобы увидеть Габриэля. Из заляпанных стекол на меня смотрела зеленоглазая брюнетка, а не кареглазая блондинка. Я одергивала до неприличия короткое черное платье из плотной ткани, которые никогда не носила, и поправляла темные искусственные пряди.
Зал заполнялся фанатами группы, и меня бил мандраж. Внутри перекатывались волны волнения и предвкушения. Я увижу его, хотя бы в качестве чокнутой поклонницы. Пусть Габриэль не узнает меня, пусть глаза потеряются среди тысячи, и я сольюсь с безумной толпой — это стоит того, чтобы увидеть человека, который залез под кожу и перевернул мир.
Вокруг стоял невероятный шум, казалось, даже кожа вибрирует от накалившейся атмосферы. Гершвин театр внутри был оформлен в стиле модерн в темных тонах. Полукруглую сцену окружала зловещая неоновая паутина и имитированные крылья летучих мышей. Фанаты скандировали название группы, выкрикивали имена участников, поднимая руки вверх. Меня сдавливали со всех сторон разгоряченные тела, сходившие с ума от ожидания. Выход был один — превратиться в бурный поток, кричать во все горло и рвать связки. Я кричала. Я стала неуправляемой рекой и никогда не чувствовала себя настолько свободной и дикой. Зал ревел, буйствовал, превращаясь в яростного зверя. На сцене стали появляться один за другим участники группы, и произошел взрыв, но я перестала дышать в этот момент, кислород покинул легкие.
Его волосы снова были аспидно-серого цвета, губы изогнуты в соблазнительной улыбке, на голое тело накинута кожанка с кучей заклепок, в руках светлая гитара. Я затаила дыхание, разглядывая Габриэля. Неважно, что меня толкали и били в ребра, топтали ноги, барабанные перепонки лопались от писка поклонниц. Неважно… Потому что он стоял передо мной, и я превратилась во внимание, сосредотачиваясь лишь на нем.
— Эй, привет, Нью-Йорк! — хрипло крикнул Оззи, хватая стойку с микрофоном. Произошел еще один взрыв, и меня откинуло ближе к сцене. Я точно была сумасшедшей, раз согласилась на это самоубийство. — Чо, соскучились? — он широко улыбнулся, а женская половина завизжала, выкрикивая похотливые фразочки. — Сегодня мы попадем в Ад и сваримся в одном котле. Готовы?
Толпа одобрительно свистит и орет «Да!», но Оззи наклоняется и почти рычит:
— Я, мать вашу, не слышу, вы готовы?!
Безумие захлестывает помещение, и я растворяюсь в его голосе. Наши глаза пересекаются на какие-то считанные секунды, я почти теряю сознание, но Оззи отводит взгляд и ударяет по струнам гитары, оглушая музыкальной волной. Голос Сина заполняет сердца, только я смотрю на одного участника группы. Только он имеет значение. И это не солист с потрясающим тембром. Я впитываю и поглощаю образ Оззи, такого живого, ненормального, теряющего контроль на сцене. Иногда он осматривает толпу, и во взгляде мелькает еле заметное разочарование. Или это лишь выдумка, и мое больное воображение. Или он ищет шоколадные глаза, которые сейчас скрыты под цветными зелеными линзами?
