Мы с парнями бросились помогать. Глеб не открывал глаза, но дышал. Красный след от веревки на его шее вызвал во мне бурю негодования, стало до одури тошно оттого, что пришлось пережить Глебу из-за какого-то отпечатка памяти.
Я поднял голову и взглянул на Висельника. Только сейчас, казалось, он вышел из оцепенения. Мертвец смотрел на нас удивленными глазами, а когда его руки стали блекнуть и испаряться, заплакал. У меня мучительно сжалось сердце.
В момент, когда от Висельника почти не осталось следа, он взглянул мне в глаза. Улыбнулся через слезы и кивнул в знак благодарности. Я же просто сидел на корточках, не имея сил пошевелиться. У Глеба все получилось, но какой ценой… Я думал о том, что еще нам предстоит пережить, чтобы покончить с барьером и отпечатком, который его сотворил.
Из мрачных мыслей меня вырвал кашель Глеба. Друг стал приходить в себя, и я обратил все внимание на него. А когда вновь взглянул на то место, где на протяжении не одного десятилетия появлялась душа мертвеца, там стоял только тополь. Он больше не был тополем Висельника.
Пока мы возвращались от кладбища к домам, я все думал о произошедшем. Мы с Рыжим вели Глеба, закинув его руки себе на плечи. Друг не разговаривал, не мог. Веревка так сильно пережала ему гортань, что любые попытки заговорить причиняли боль. На шее осталась большая гематома.
Обсудить случившееся, конечно, следовало, но сейчас не было ни желания, ни возможности, учитывая травму Глеба. Я злился на друга. Злился на Семена. Злился на все, что происходило вокруг.
Когда вернулся домой, вырубился настолько быстро, что едва успел коснуться головой подушки. Снов не видел, но часто просыпался ночью в холодном поту. Под утро перестал пытаться уснуть в очередной раз, встал, хотел позавтракать и пойти проведать Глеба, но погода так ухудшилась за ночь, что, казалось, надвигался конец света.
– Странно, вчера жара стояла, – пробормотал себе под нос.
Но бабушка услышала и ответила:
– Дождь – это хорошо, хоть землю смочит. Только ветер уж очень сильный, боюсь, как бы растения не попортил.
– Наверное, нужно прикрыть все пленкой?
– Нет, Славушка, опасно. Из-за ветра и шифер может в голову прилететь. Будь уж как будет, а мы лучше дома непогоду переждем.
– Но я к Глебу хотел сходить.
– Пережди немного, – заворчала недовольно она. – Вечно тебя куда-то несет. У меня сейчас мясо с картошкой подоспеет, поедим.
Я кивнул и уселся обратно в кресло. Уставился в окно на сад и улицу. Ливень хлестал так сильно, срывал листья с кустов и деревьев, прибивал траву. Ветер гнал мусор и разные предметы. Я заметил, как мимо пролетела чья-то футболка, видимо, до дождя оставленная на веревке сушиться.
Во время жары хотелось немного дождя, но меня удивило, как быстро переменилась погода. Я любил и ливень, и пасмурное небо, но после июня, когда произошла трагедия с Катюхой, стал опасаться дождя. Он теперь ассоциировался у меня с проблемами и печалью.
Наступил вечер, а за окном все так же бушевала непогода, и я оставил надежду навестить Глеба. Ветер качал деревья, обламывал ветки. Если выйти на улицу, действительно можно было получить шифером по голове, и не только. Спать мы с бабушкой отправились часов в девять, потому что из-за бури отключили свет. Бабушка предположила, что оборвалась линия электропередачи и придется сидеть без света весь следующий день, но меня больше заботило то, что ураган может сорвать крышу с дома. Без света еще куда ни шло, а вот без крыши над головой было бы туго.
Засыпал я под дикие завывания снаружи. Иногда казалось, что это голос неведомого зверя, и тогда я вспоминал письмо Федора Ильича про перевертышей. С тех пор как я, только приехав в деревню, увидел за стеклом лицо, окно было занавешено шторой, но сознание все равно рисовало жуткие картины, будто снаружи караулят призраки и пытаются проникнуть в дом.
В итоге я укутался в одеяло с головой и все же кое-как уснул. Ночью меня ничего не тревожило, но проснулся я резко, будто что-то толкнуло. Встал с кровати с головной болью и разыгравшейся тревогой, но при виде бабушки, хлопочущей возле печки, мне полегчало.
– Света все еще нет?
– И сегодня, похоже, не будет, – вздохнула она, а затем улыбнулась. – Но когда это пугало деревенских? Печурка родная не даст нам с голоду помереть. Только принести бы дров, Славушка. Я стопила уже те, что были в сенях.
– Конечно, ба, принесу.
– Да бери те, что в поленнице под навесом уже сложены, а не те, что наколол. Они сухие.
Я кивнул и вышел в сени. Сразу повеяло холодом, хотя дождь уже закончился. Мурашки пробежали по спине, но на улице так вкусно пахло свежестью, что я невольно улыбнулся. Стоял плотный туман. В Гнезде часто по утрам было туманно, но в это утро – особенно.
