— Когда я повзрослела, меня выбрали учиться колдовству и послали странствовать по корням мирового древа в качестве посвящения. Ты, Локи, без сомнения был в мировом древе. Ты знаешь, что человек может учиться там несколько лет и не встретить ни одной души. И вот в первый же день когда я вошла в мировое древо, я наткнулась на жилище норн.
Локи не терпелось узнать продолжение.
— Ты знаешь, где они живут?
Она покачала головой.
— Я дойду до этого. Норны — хранительницы судьбы, и они решили, что я нахожусь там, потому что так суждено судьбой, и выбрали меня в качестве посредника. Я регулярно навещала их, приносила последние новости, подарки и проводила с ними время. И так продолжалось девять лет.
— В дни беспечной юности у меня был любовник из Земли эльфов, который вскоре вернулся в Эльфхейм, но я родила от него сына. Хельги.
Когда она произнесла имя сына, у нее комок встал в горле, и слезы выступили на глазах.
— У тебя есть ребенок?
Она кивнула, сжав губы.
— Да, — тихо произнесла она. — У меня есть сын. Его зовут Хельги.
— Продолжай, — сказал Локи, — мне очень интересно.
— Мой отец пришел в ярость, когда узнал, что я родила ребенка от эльфа. Поэтому мне пришлось уйти из дома, и я жила, питаясь старыми яблоками, которые росли у нас на ферме. Я растила Хельги совсем одна, и только изредка получала поддержку. Иногда отец смягчался и приглашал меня домой, но я была упряма и хотела жить только вдвоем со своим сыном. Я играла с ним, рассказывала ему сказки и пела песенки. Он был умный, красивый мальчик, с мягкими ручками и доверчивыми глазами… — Од глубоко и судорожно вздохнула. Она почти что чувствовала его нежную кожу на своих губах и бескрайняя печаль нахлынула на нее как волна. Но однажды, когда ему исполнилось три года, все изменилось. Все изменилось.
Дрова трещали в камине, и дым попадал ей в глаза. Локи сидел очень тихо, глядя на нее. Ей не хотелось обнажать свое сердце перед таким неприятным слушателем, но слова сами вылетали из нее.
— Я хотела собрать несколько яблок на завтрак. Хельги спал, когда я уходила. Он спал так сладко, что мне было жалко его будить. Я собиралась быстро сбегать в сад и вернуться через несколько минут. Но я нашла нашу заблудившуюся козу, она попала в сеть, которую я ставила на лисиц. Пока я распутывала ее, прошло около получаса. Мы держали коз, они давали молоко и мы делали из него сыр. Потом я помчалась домой.
Я надеялась, что Хельги все еще спит, но, приблизившись, я услышала его плач… такой сильный, как он плакал, только когда был грудным. Я вбежала в дом, бросила яблоки и нашла его сидящим на полу около моей кровати и всхлипывающего. Я схватила его на руки и принялась утешать, вскоре он успокоился и сказал мне:
— Мама, тебя так долго не было.
— Ч-ч, ч-ч-ч, — утешала я его, — я виновата, прости меня.
— Мама, сегодня у меня день рождения. Это плохо, что я такой несчастный в свой день рождения, — сказал он.
— Я знаю, мой дорогой, знаю. Как тебе доказать, что мне очень жаль?
Он поднял на меня глаза. Его лицо было красным и заплаканным, но он улыбался.
— Разрешите мне покататься верхом на Стейпр?
Стейпр была одной из лошадей моего отца. Я забрала ее, когда уходила из дома. У нее был очень норовистый характер, и я боялась ездить на ней. Я бы никогда не позволила Хельги скакать на ней, но он обожал ее. Он мог часами сидеть на куче с дровами, представляя, что едет верхом на Стейпр. Я сказала:
— Нет, Хельги, ты знаешь, что Стейпр очень большая и слишком сильная, чтобы катать такого маленького мальчика.
Он снова заплакал, так сильно, что его маленькое тельце сотрясалось в моих руках.
— Но я уже большой. Мне исполнилось три года!
Я почувствовала себя такой виноватой из-за того, что оставила его одного утром в день его рождения, и я уступила.
Локи наклонился вперед, зажав руки между коленями.
— Ты сожалеешь об этом.
— О, да. — Ее голос стал тише и перешел на шепот, подавляемый слезами.
Потянулись долгие секунды, и Локи ждал с терпеливой улыбкой.
— Продолжай, — сказал он, наконец. — Он упал, да?
— Я подумала, что не произойдет ничего страшного, если я покатаю его верхом на Стейпр, потихоньку водя лошадь по кругу. Но Хельги был так взбудоражен. Он смеялся и кричал, и прыгал, хватал ее за гриву. Стейпр фыркнула, поводья выскользнули из моих рук, и лошадь пошла галопом прямо на изгородь. Хельги завизжал. Я крикнула, чтобы он держался крепче. Лошадь собиралась прыгать, но резко остановилась, встав на дыбы, и сбросила его на землю с такой силой…
Слезы покатились по ее щекам, и она смахнула их.
— Он был мертв?
Она покачала головой.
— Он дышал, но очень тяжело. Я подхватила его и понесла на кровать, а он весь побагровел и раздулся, и я знала, что он умрет.
Ее голос надломился, и она сделала усилие, чтобы говорить тверже.
— Я села около него, держала за руку и плакала. Он не осознавал, что это я. Его глаза помутнели, и он ничего не понимал.
Она тяжело вздохнула, набрав в легкие воздуха.
