— Абсурд, — на другое утро сказал Ховард. — Возмутительно. Ты сумел удержаться на плаву при встрече с тяжеловесом КГБ, а они хотят посадить тебя на детектор лжи, потому что недовольны результатами встречи? Ты совершенно прав. Это вопрос юрисдикции. Я не позволю павлинам-параноикам проехать на грузовике по моей резидентуре.
— Если дело дойдет до дела, то я готов пройти этот тест, — сказал я.
— Я рад, что ты так сказал, но я здесь за тем, чтобы защищать своих людей в такой же мере, в какой я готов подвергать их риску. — Он помолчал. — Однако я хочу это дело напрочь закрыть. Ты действительно на девяносто пять процентов уверен, что точно помнишь текст записки? Вот ведь что заставило их вцепиться в тебя. Ты не можешь глумиться над их процедурами. Это все равно что надругаться над Торой или Кораном. — Он пристально посмотрел на меня. — Между нами — все равно как в воровском сообществе — насколько все-таки ты уверен?
— На девяносто процентов.
— О’кей. Придется с этим согласиться. Но почему записка Мазарова столь анемична? В этой игре непременно кого-то должны покалечить.
— Ховард, я вставлю это в свой отчет. У меня есть теория, которой никто не верит: всего две недели назад, второго февраля, русские предложили устроить встречу на высшем уровне. Русские тысячью разных способов разносят это пожелание по всему миру, и я думаю, Мазаров хотел, чтобы именно это я донес Центру: «Попробуйте устроить встречу на высшем уровне. Хрущев совсем неплохой малый». Это соответствует их пропаганде.
— Хорошо. В записи беседы действительно просматривается такая возможность. Но зачем все так запутывать? Борис ведь старый волк. Он знает кардинальную разницу между тайной запиской и политическим демаршем, которому, кстати, я ни на минуту не верю: эти советские никогда не хотели мира, им нужна лишь передышка, чтобы найти новый способ прижать нас. — Он помолчал. — Но хорошо. Борис читает свою проповедь. Мы все можем поплакать, жалея советских людей. Бесчисленное, бесчисленное множество убитых. А как насчет пяти тысяч польских офицеров, которых Мазаров помог расстрелять, и еще десяти тысяч, которые пропали без вести? Сталин знал, что делал. Он расстреливал кадры, возможно, независимой в будущем Польши. Да, Советы хотят мира — я в это поверю, когда сутенеры перестанут обирать проституток. — И он, словно по кафедре, постучал по столу.
— Вам следовало идти в политику, Ховард, — сказал я.
— Я мог бы заниматься многими вещами. Меня просто убивает, когда я вижу, что можно было бы сделать в Карраско. Мы платим немалую цену, Гарри, за нашу приверженность Фирме. Человек, работающий в ЦРУ, на всю жизнь приносит себя в жертву — ему никогда не сколотить капитала. Но это уже другой вопрос. Не будем упускать из виду нашу цель. Скажи мне еще раз, как ты понимаешь записку Мазарова.
— Ховард, я думаю, Борис был пьян и глубоко несчастен, наполовину готов был перебежать к нам, хотя и знал, что не сделает этого — если, конечно, не решит иначе, — в конце концов, он русский и наполовину сумасшедший, он любит жену, его захлестывало чувство вины, у него много всякого на совести, он хочет спасти свою душу и, если все это сложить вместе, сам поедает себя. Борис обожает Достоевского. Думаю, он хотел повеситься с помощью этой бессмысленной записки, а потом передумал и сжег ее.
— Значит, ты принимаешь его речи за чистую монету?
— По-моему, да. К чему иначе было писать такую никчемную записку?
— Господи, как ты еще молод!
— Наверное, да.
В действительности же я был потрясен тем, как легко я врал. Сколь многое я все-таки унаследовал от матери. Я впервые понял, какое удовольствие доставляли ей эти маленькие проделки. Ложь — ведь это своего рода духовная валюта.
— Так вот, я намерен дать отпор за тебя.
— Я буду вам признателен.
— Мальчик, а ты имеешь представление, как это может дорого обойтись твоему преданному слуге?
— Я думаю, немало людей выше и ниже по служебной лестнице станут больше уважать вас, если вы займете твердую позицию.
— Да. Сколько будет завоевано уважения и сколько проиграно будущим, глубоко залегшим, стопроцентным врагам? Да. А теперь скажи мне, Гарри, почему тебе не хочется проходить тест на детекторе?
— Я готов пройти этот тест, я сказал вам, Ховард, что готов. Просто чувствуешь себя таким преступником, когда к тебе прикрепляют электроды.
— Можешь не повторять. Я помню, как был возмущен, когда меня спросили, являюсь ли я гомосексуалистом. Это было много лет тому назад. Я сдержался и сказал «нет» — когда сомневаешься, держись благопристойности, — но говорю тебе, малый, если какому-нибудь психу придет когда-нибудь в голову сунуть свое сокровище мне в рот, будь этот мужик огромным негром шести футов шести дюймов росту, я под корень откушу его шедевр. Так что да, я понимаю твои чувства. Я тоже ненавижу детекторы лжи. Мы остановим этих мерзавцев — пусть не вылезают из своей норы. В конце концов, это моя резидентура.