Хант ведь был писателем до того, как поступил в Фирму, не переставал напоминать я себе. Я чувствовал в нем романтическую жилку и способность поступать еще более неортодоксально, чем я. Поскольку одновременно он твердо держался правил Фирмы, я видел, как по-разному проявляют себя его Альфа и Омега, а этого мне вовсе не хотелось замечать. Альфа и Омега наводили меня на мысли о Киттредж. Позже в тот день, вынужденный съехать с дороги из-за обрушившегося на нее водопада дождя, я сидел на обочине, выключив мотор, и, положив голову на руль, чуть не плакал. Так внезапно на меня навалилась тоска по Киттредж. Это случалось часто. Настроение вдруг менялось, и я был в отчаянии от того, что ее нет поблизости. Я невероятно страдал от невозможности писать ей и составлял письма мысленно. Вечером, прежде чем лечь спать, я, наверно, сочиню еще одно письмо. А сейчас дождь перестал, я завел машину и снова помчался по шоссе меж указателей, белевших на солнце, как слоновая кость. Мне даже посчастливилось увидеть белоснежную цаплю, стоявшую на одной ноге среди темного болота недалеко от дороги.
4
Майами
15 июня 1960 года
Дорогая Киттредж.
Не знаю даже, как описать то, чем я теперь занимаюсь. Множество каких-то мелких дел, причем каждое внове и прежние навыки не годятся. В худшем случае я лакей Ховарда Ханта и исполняю его капризы, а в лучшем — Роберто Чарлз, личный адъютант легендарного Эдуарде, политкомиссара предстоящей Кубинской операции, который день и ночь мотается между Майами, Нью-Йорком и Вашингтоном, а мне предписано торчать здесь и поддерживать нашу легенду, по которой Эдуарде — крупный стальной магнат, борющийся с коммунизмом на Карибах по настоятельной просьбе людей со связями на «самом-самом политическом верху». Разумеется, мы едва ли запудриваем таким путем мозги нашим кубинцам, но это распаляет их. Они жаждут видеть, что Контора — «в доле».
Ко всему прочему, Ховарду присущи совсем уж нелепые капризы. Он, например, настаивал, чтобы я взял себе в качестве псевдонима имя Роберт Джордан. «Не исключено, — попытался возразить я, — что кто-то из кубинцев все же читал „По ком звонит колокол“ [144].»
«Исключено, — буркнул Хант, — только не наши парни».
Короче, сошлись на Роберте Чарлзе. Карманный мусор, кредитки и банковский счет — все появилось мгновенно. Наша Контора в Майами может штамповать всю эту мишуру запросто, так что по документам отныне я — Роберт Чарлз, прошу любить и жаловать. И, боюсь, кубинцы уже называют меня за глаза «el joven Roberto» [145].
Что касается рабочего места, то оно у меня в компании «Зенит радиотекнолоджи энд электронике, инк.» в Корал-Гейблз, к югу от Южного городка университета Майами. Не могу и сказать тебе, как странно после долгого пребывания в Монтевидео оказаться вдруг без дипломатического прикрытия. Зато теперь я коммивояжер «Зенита» — нашей просторной оперативной штаб-квартиры под названием «Зенит»! Снаружи все выглядит так, как выглядело раньше: длинное невысокое административное здание с примыкающими к нему производственными помещениями. Однако внутри все полностью переоборудовано под наши нужды. Проволочную ограду и повышенную безопасность нам тоже легко объяснить: ведь мы, компания «Зенит», выполняем заказы государственной важности.
В этом здании уже обосновались более сотни наших сотрудников. По плотности населения на квадратный фут мы переплюнули даже Аллею Тараканов, только у нас по крайней мере кондиционеры пока не подводят, это чертовски радует: мы ведь не где-нибудь, а в Майами! В холле даже развесили липовые производственные диаграммы и почетные грамоты.
За всем этим фасадом каждый занят своим, неведомым для остальных делом. Пока что я понятия не имею, чем озабочен практически весь прочий персонал, — правда, почти вся моя деятельность протекает вне стен конторы. Я провожу много времени с кубинскими эмигрантами из окружения Эдуарде, а два дня в неделю мы заняты приемом новичков. Похоже, сейчас уже нет в Майами ни одного беженца с Кубы, который не знал бы, что в Центральной Америке создаются тренировочные базы, так что во вторник утром, к примеру, я могу оказаться на одной из наших явок в центре города, замаскированной снаружи под магазин, а в пятницу направляюсь на машине в Опа-Локку; и здесь, и там я присутствую при подробных беседах с только что прибывшими беженцами и эмигрантами со стажем, желающими влиться в наши ударные части. Мой кубинский помощник ведет беседу по-испански в таком бешеном темпе, что мне, как правило, приходится потом просить его пересказать содержание разговора. Это полный бред. Я имею в виду тайну — а это ни для кого не тайна, — что управление стоит за всем этим. Несмотря на наши сказки о том, что расходы берут на себя отдельные состоятельные граждане неизменно великодушных Соединенных Штатов, рука Фирмы видна тут и восьмилетнему сопляку. Как я подозреваю, в вашингтонском эпицентре воцарилось мнение, что после падения Кастро под натиском эмигрантских войск русские завопят о нашей руководящей роли, а мы попросим их предъявить доказательства.