«В шпионаже нет архиепископов, мистер президент, — говорит Аллен. — Гелен, возможно, мерзавец, но я ведь не собираюсь приглашать его в мой клуб». Ну и пошла битва рыцарей. Министр обороны и объединенные начальники штабов были на стороне Трудо. И тем не менее Аллен выиграл. Джон Фостер Даллес всегда умел шепнуть президенту на ухо последнее словцо. Трудо отослали командовать птичками на Дальнем Востоке. Мне кажется, однако, это поднапугало Гелена. Он, по-видимому, решил, что немецкие деньги вернее американских. Через год он убедил фрицев, сидящих наверху, взять организацию под германское крылышко. И теперь мы имеем Федеральную службу информации. Конец рассказа. Хватит обогащать молодой ум. А теперь скажи мне, малыш, что ты знаешь о нашем приятеле.
Я ждал этого вопроса на протяжении всего его рассказа. А он рассказывал так же сосредоточенно, как лев ест мясо, держа в обеих лапах кусок. Потом — раз! — мотнет головой, и ты в его пасти.
— Я очень мало знаю об этом человеке, — сказал я, но, поскольку продолжало царить молчание, вынужден был добавить: — Я готов сообщить вам все подробности нашей встречи.
— Давай, — сказал Харви. — Подробности.
— Я видел Гелена в доме одного приятеля моего отца. Гелен там выступал под именем доктора Шнайдера. Я с ним и двумя словами не перебросился. Он играл с хозяином в шахматы. Я поражен, что он помнит меня.
— Кто был этот хозяин?
— Хью Монтегю.
— Монтегю — большой друг твоего отца?
— Я не знаю, насколько они дружны.
— Но достаточно, чтобы тебя пригласили на ужин.
— Дассэр.
— А о чем Монтегю говорил со Шнайдером?
— Да ни о чем особенном. Шнайдер представлялся концертирующим пианистом. По его утверждению, он давал концерт для Вильгельма Пика, президента Восточной Германии. Шнайдер сказал, что Пик — варвар с низменными вкусами. И был рад, когда уехал из его официальной резиденции в замке… забыл название.
— Замок Нидершон и еще как-то?
— Да.
— Отлично.
— Пик выходит из официальных апартаментов, идет в одну из комнат крыла для слуг, снимает ботинки, надевает тапочки и ветхое старье и готовит сам себе ужин. Капустный суп, холодные макароны, на десерт — пудинг. Все это он ест из одной оловянной тарелки — пудинг вместе с макаронами. Помню, я удивился, откуда доктор Шнайдер знает все это, если он всего лишь играл на официальном концерте для Пика.
— А еще о чем говорили Монтегю и Гелен?
— О шахматах.
— Кстати, вот проверенная фотография Гелена. — Харви передал мне снимок. — Просто чтобы удостовериться, что Шнайдер и есть Гелен.
— В тот вечер на нем был седой парик, но да, я узнаю его.
— На сто процентов уверен?
— Могу сказать: на сто.
— Отлично. Значит, Гелен и Монтегю говорили при тебе про шахматы. И ни о чем больше?
— Я большую часть вечера разговаривал с миссис Монтегю.
— С Киттредж?
— Дассэр.
— О чем?
— Да ни о чем — так, болтали.
— Проясни.
— Видите ли, сэр, мне легче разговаривать с миссис Монтегю, чем с ее супругом. Мы с ней говорим обо всем на свете. Насколько я помню, мы смеялись на кухне над доктором Шнайдером, то есть Геленом, — он издавал такие смешные звуки, когда играл в шахматы.
— Как давно ты знаком с Монтегю?
— Я познакомился с ним на его свадьбе с Киттредж. Видите ли, она наша родственница. Ее отец купил летний дом нашей семьи. А после этого я раз или два встречался с мистером Монтегю в компании.
— И что ты о нем думаешь?
— Это айсберг. Девять десятых под водой.
— Ох, до чего же верно! — воскликнула К.Г.
— Что ж, — сказал Билл Харви, — у нас теперь есть некоторая картина, почему Гелен попросил меня привезти тебя в Пуллах.
— Мы с Киттредж троюродные брат и сестра, — сказал я. — Если она упомянула Гелену о нашем родстве, он вполне мог пожелать ответить любезностью на любезность. В той справке, которую вы мне давали, говорится, что он хороший семьянин.
— Не хочешь же ты сказать, что Киттредж попросила его пригласить тебя?
— Нет, шеф. Только то, что Гелен может знать, кто работает на вас в ГИБРАЛТЕ.
— На каком же это основании ты пришел к такому выводу?
— У меня такое впечатление, что все знают всё в Берлине.
— Ах ты, сукин сын, это так!
