В тот момент, Гарри, я не знала, является ли мой усатый красавец Бруммель олицетворением дерзновенности или же слабоумия. Я действительно считала крайне глупым обязывать вас, молодых ребят, слушать такой дурнопахнущии вздор. Больше я на Четверги не ходила. Я все больше и больше становлюсь похожей на маму, особенно в эти дни. Смотрю на Кристофера и преисполняюсь восторга, потом столь же быстро погружаюсь во тьму наших человеческих корней — в эту чертову пещеру, сотрясаемую спазмами. Гарри, я и сказать не могу, сколь много значат для меня ваши пространные письма. Работа в резидентуре, невзирая на необходимость поддерживать контакт с посредственностями и скользкими типами, несмотря на все ее однообразие и разочарования, тем не менее, как мне представляется, имеет больше смысла, чем все эти расположенные по касательной анализы, которыми занимается Хью и его помощница — я. Так что, пожалуйста, не прекращайте переписки. Обожаю детали. Некоторые факты из ваших писем дают мне пищу для размышлений во время самых скверных минут п.р.д. Да, именно п.р.д. Вы, особи мужского пола, по всей вероятности, не знаете, что речь идет о послеродовой депрессии. Вы и представить себе не можете, сколь мало подготовлена молодая мать к повседневной рутине, какие на нее находят периоды дурного настроения. Уже вынимая малыша из кроватки и держа в руках этот теплый комочек, олицетворение нежности, я издаю вопль. Ибо начинаю понимать цену и красоту материнства. Во мне произошла полная перестройка на новых началах, и кто знает, какие суровые требования предъявят эти начала? Хью возвращается из Технической службы, проведя там полсуток, видит меня в слезах, хлопает в ладоши и говорит: «Черт побери, Киттредж, Кристоферу сегодня тридцать дней. Период достаточно долгий, чтобы выдержать мать, превратившуюся в водопровод».
Ну, я готова его убить. Опять-таки все очень просто. В моей раздвоенной душе я благословляю Хью, потому что ярость на какое-то время взбадривает человека, но Хью так сильно повинен в моей п.р.д. Как и вы. Я читаю ваши письма — они все тут, при мне — и думаю: «Почему я не могу быть среди этих дураков — сотрудников резидентуры — с их священной программой действий?» И начинаю по вас скучать. Пожалуйста, пишите. Мне доставляет удовольствие ваш эпистолярный стиль. Детали вашей жизни бросают свет и тень на двухмерную, как во сне, реальность, в которой протекает моя жалкая работа. Besitos, estupido[55].
Ваша, так ждущая разговорчиков
Хэдли К. Гардинер-Монтегю (миссис).
