Усугубляет положение, конечно, то, что Роджер скоро должен вернуться в Штаты. Срок его контракта истек еще два месяца назад. Учитывая потенциальную важность ЛА/ВРОВИШНИ, Роджер уже дважды откладывал свой отъезд, но сейчас он дал знать резидентуре, что окончательно решил уехать. Он собирается жениться на своей юношеской любви — очередной уродке, судя по фотографиям, — и предполагает работать у ее отца. Это не очень разумно, принимая во внимание важность того, что он здесь для нас делает (неужели будущая жена не может приехать в Уругвай?). Тут нам был приоткрыт подтекст: юношеская любовь является наследницей большого состояния. Она, возможно, и не хороша собой, но нрав у нее уродки герцогини. Роджер не смеет заставлять ее ждать. Отец ее, понимаете ли, барон рекламы, и у него роскошное место для Роджера. Так что через неделю Кларксон окончательно уезжает.
Включаться мне сейчас — не самый подходящий момент, но разве у меня есть выбор? Роджер не намерен посылать мисс Денежной Сумке прощальный поцелуй.
Я начинаю понимать, что Сондерстром, несмотря на все свои пороки, не самая худшая мать-наседка. Он выказывает разумное отношение к вещам.
«У тебя все может получиться к общему удовлетворению, — сказал он мне в конце совещания. — А вдруг ЛА/ВРОВИШНЯ при новом кураторе быстрее определится! Человек со стороны может в такого рода ситуациях оказаться куда эффективнее. А ЛА/ВРОВИШНЯ явно любит помучить своих друзей».
Сказано достаточно емко, но на месте пассажира на следующей неделе окажусь я.
Не стану говорить вам, как сейчас поздно. Просто кончаю письмо и подписываюсь. Моя новая кличка, специально для новой работы — должен сказать, мне достаются самые приятные, — ЛА/ДНЫЙ.
Смиренно ваш
Ладный Хаббард.<p>6</p>18 января 1957 года
Дорогой Гарри!
Теперь моя очередь исповедоваться. Я все хотела написать, что получила брошь, и не могла. Видите ли, я ее потеряла.
У меня было какое-то неприятное предчувствие, когда я развернула ваш пакетик, в котором лежала булавка, такой маленький, так тщательно завернутый, явно подарок к Рождеству. Я сразу почувствовала, что эта брошь раньше принадлежала какому-то на редкость мерзкому старинному семейству, попавшему в жуткую беду.
