Призрак Сомерсет-Парка полностью

Когда я пришла, в галерее уже был Уильям, он смотрел на мой портрет – тот, для которого я недавно позировала. Уильям стал крепким молодым человеком, мне известно, что половина служанок в него влюблена, однако он так же обойден судьбой, как и я. Как это жестоко, когда твои достоинства и жизненный статус предопределены рождением, независимо от всех твоих благих побуждений.

Но он-то, по крайней мере, родился мужчиной. Уильяму дозволено трудиться и зарабатывать себе на жизнь, ему предоставлена свобода действий – он может отправиться, куда пожелает, и начать все заново. Когда я сказала ему об этом, он так странно на меня посмотрел. И заявил, что никогда не покинет Сомерсет-Парк и никогда не покинет меня.

Уильям взял меня за руку и поцеловал, задержав губы на миг дольше, чем необходимо. Нами будто овладела какая-то сила, притягивая ближе. Тело словно перестало мне подчиняться. В глубине души захотелось поддаться этому теплу, позволить заключить себя в объятия. Но на краешке сознания звенела тревога, приковывая меня к месту. И лишь когда Уильям шагнул ближе, я встрепенулась. Быстро присела в реверансе и убежала в свою комнату.

Но сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что те чувства, должно быть, мне померещились. Я люблю Уильяма как брата. Это лишь искренняя благодарность, не более того. Я бы никогда не позволила себе столь пагубной привязанности.

Ну вот, я и прояснила все для себя. Хватит об этом; теперь же, вполне довольная, я могу отойти ко сну.

Мы с мистером Пембертоном вошли в гостиную и остановились под огромного размера люстрой. На обитых дорогой тканью стенах бликовали огни свечей, придавая всему в этой комнате, за исключением меня, роскошный блеск. Потертые носки моих ботинок словно прожигали подол юбки.

Окна обрамляли тяжелые парчовые шторы, складки которых были заложены как по линейке. Я представила, как Флора со щеткой для обметания пыли стоит на стремянке и пытается дотянуться до самого верха.

На другой стороне комнаты стояла сервировочная тележка, уставленная различными хрустальными бутылками и бокалами.

Красная козетка и кресла возле нее образовывали изящную композицию перед камином. Увидев нас, из кресла поднялся джентльмен. Довольно худощавого сложения, с кротким лицом. Светло-каштановые волосы его были подстрижены, смокинг приличный, однако простой. Доктор, подобно мне, среди всей этой роскоши был словно бы неуместен. И все же, если я смахивала на кусок угля, затесавшийся к бриллиантам, то незнакомец сливался с обстановкой.

– Позвольте представить вам мисс Тиммонс, – сказал мистер Пембертон, повернувшись ко мне. – Это доктор Барнаби, мой старый друг, чьим медицинским и иным навыкам я не раз бывал обязан спасением.

– О, да брось, – возразил его приятель. – По твоим словам выходит, будто ты ведешь полную опасностей жизнь, а я всякий раз являюсь тебе на выручку.

– Такое случилось лишь однажды, – улыбнулся мистер Пембертон, и джентльмены сердечно пожали друг другу руки.

– Очень рада с вами познакомиться, – сказала я.

Улыбчивый доктор Барнаби проявил ко мне живой интерес – не в пример мистеру Пембертону, который наградил меня осуждающим взглядом, придя сопроводить в гостиную. Если доктор и сознавал, что мне здесь не место, он держался приветливо и хорошо скрывал свое мнение.

Я присела вместе с ним на козетку, чувствуя себя уже более непринужденно.