– Верно, – подтвердил мистер Пембертон. – Но лошадь хотя бы недолго мучилась. К полуночи все уже было кончено. Помню, я пытался пробраться назад в замок незаметно. Не хотел, чтобы показалось, будто я уже по-хозяйски расхаживаю по Сомерсету и конюшням. – Он провел рукой по волосам. Его голос стал тихим, более мрачным. – Возможно, я не разбираюсь в положении в обществе и титулах, но в лошадях я дока и не мог не попытаться предотвратить трагедию. Кажется, я до смерти перепугал горничную. Знаю, такого не ожидали от человека, который должен был взять на себя управление Сомерсет-Парком.
Меня захлестнула волна облегчения, и тиски, что сжимали сердце, ослабли. Не сомневаюсь: знай Флора правду, она не стала бы его бояться. И все же оставался один тревожный вопрос, который требовалось прояснить.
– В ту ночь, когда вы нашли меня на лестнице и отвели к себе в комнату, я видела портрет всадницы… – Фразу я намеренно оставила незавершенной.
– Это моя мать, – ответил мистер Пембертон с необычным восхищением в голосе. – Всеми делами занимался отец, но именно она привила мне понимание, что важно находить путь к душе лошади. – Во взгляде его мелькнула печаль. – Она умерла, когда мне было десять лет, после чего в моем отце тоже что-то умерло. Он очень сильно изменился после ее смерти. – Плечи его поникли, словно на них легло бремя воспоминаний обо всех утратах.
Кобыла тихо заржала, подзывая жеребенка, что смягчило мрачность этой минуты. Лицо мистера Пембертона тут же просветлело.
– Вот почему я так люблю конюшни, – сказал он. – Езда верхом напоминает мне о матери.
– Но разве эти воспоминания вас не печалят? – спросила я.
– Да, но они к тому же дарят утешение. Когда мне хочется почувствовать себя ближе к ней, я делаю то, что она больше всего любила: отправляюсь на прогулку верхом. Тогда она будто бы рядом.
Я молчала. Это так отличалось от слов maman: одно лишь сулит любовь – разбитое сердце. Идея любви после смерти была занимательна. Я рассудила, что именно так ощущается горе, если не испытываешь чувства вины.
Джозеф негромко засмеялся.
– Малышка на ножки встает. Ох, ну разве она не красавица?
Я была вынуждена согласиться. Маленькая кобылка оказалась просто великолепна.
– Нужно ее как-то назвать, – предложил Джозеф.
Прозвучало несколько имен, но ни одно не нашло всеобщего одобрения.
Мистер Пембертон подтолкнул меня локтем.
– Эта честь принадлежит вам, мисс Тиммонс. Благодаря вам она здесь, целая и невредимая.
Стройной лошадке с густой черной гривой могло подойти лишь одно имя.
– Эсмеральда, – заявила я.
– Значит, Эсмеральда, – улыбнулся он.
Язык так и зудел рассказать ему о подземелье, но стоило подумать об этом всерьез, как я начала сомневаться. На самом ли деле я видела там человеческую кость? Было так темно.
Возможно, лучше просто забыть это ужасное воспоминание, словно кошмарный сон.
Еще час мы любовались на спящих мать и новорожденную, а потом мистер Пембертон снял с крючка свой длинный плащ и жестом пригласил меня встать.
– Боюсь, возвращаться придется пешком. Как только у кобылы начались роды, остальных лошадей выпустили на пастбище, а вы для прогулки по морозу не одеты.
Я было хотела ему напомнить, что вообще-то прибежала сюда из особняка в одном платье, но мистер Пембертон набросил свой плащ мне на плечи. Я молча с этим смирилась.
Небо озарили первые лучи рассвета. Я просунула руки в рукава плаща и застегнула его до подбородка. Спрятав нос под воротник, я втянула запах мыла и свежего воздуха.
Джозеф коснулся козырька кепки.
– Приходите, коли захочется повидать Эсмеральду, мисс.
Мы с мистером Пембертоном молча шли по лесной тропинке, но тишина не была неуютной. Птицы пели нам серенады, а мы шагали в ногу. Всякий раз, как наши руки почти соприкасались, я это остро чувствовала. Загадочный мистер Пембертон с каждым днем раскрывался все больше. И чем больше я узнавала, тем больше он мне нравился. Оставалось выяснить один безотлагательный вопрос. Придется говорить очень деликатно и некоторым образом туманно.
Выйдя из-под сени деревьев, мы увидели, как солнце поднимается выше, и остановились полюбоваться открывающимся видом. Стоило лучам тронуть покрытую инеем поляну, вся земля заискрилась, точно усыпанная драгоценностями. Я почти представила, каково это – быть королевой или, по меньшей мере, влиятельной персоной. В свете утра Сомерсет-Парк был великолепен.
Словно прочитав мои мысли, мистер Пембертон сказал:
– Жаль, что вы не ездите верхом. Это и впрямь лучший способ полюбоваться местностью.
– Но с чего вы взяли, что я не езжу верхом?
Я думала, что в ответ он посмеется. А он уставился на дорогу, что вела к деревне, и произнес:
– С нетерпением жду дня, когда смогу уехать отсюда по этой дороге навсегда.
– Уехать вы можете когда угодно.
Хозяин Сомерсета покачал головой.
– Хоть смерть и уничтожила наше с Одрой будущее, но она не в силах стереть моих перед ней обязательств.
