Она поднялась на цыпочки, с вызовом вскинув подбородок.
– Нет, Валантен. Ты не можешь все время убегать. Решишься ли ты, наконец, сказать мне, что умираешь от желания, так же, как и я?
Валантен застыл, будто громом пораженный: она впервые обратилась к нему на «ты», и это обезоружило его в большей степени, чем можно было ожидать. Он просто стоял напротив девушки как вкопанный, вытянувшись, словно кол проглотил, и его руки, отяжелевшие вдруг, висели безвольно, мертвым грузом.
– Мы любим друг друга, – продолжила она, – и поэтому между нами не может быть ничего постыдного или неловкого. Я тебя научу. Вот увидишь, тебе просто нужно следовать подсказкам своего тела…
С тех пор как она стала актрисой, Аглаэ не знала отбоя от поклонников, но всегда отвергала авансы ухажеров – и молодых хлыщей без гроша в кармане, и богатых стариков, годившихся ей в отцы. Ее познания в делах любовных ограничивались тем, что она почерпнула из откровений других актрис труппы мадам Саки, отличавшихся большей свободой нравов, и из дешевых романов, которые продавались у них на бульваре. Отсутствие опыта у нее восполняла уверенность в собственных инстинктах. Не спуская глаз с Валантена, девушка позволила халату слегка соскользнуть с плеч.
– Не делайте этого! – все еще пытался сопротивляться Валантен. – Я… я не знаю, способен ли…
Она не дала ему договорить – ловко качнув плечами, сбросила халат еще ниже, так что тонкая ткань открыла восхитительный бюст. Аглаэ поймала руку Валантена и поднесла ее к своей левой груди:
– Чувствуешь, как сильно бьется мое сердце – из-за тебя?
Говорить он уже не мог. Под его ладонью трепетал тяжелый теплый шар нежной плоти, усилив стократно смятение мыслей и чувств. В низу живота вдруг полыхнул пожар, в паху напряглось и отвердело.
А в следующий миг с губ Валантена сорвался всхлип. Из самых глубин его существа, из далекого прошлого поднялась волна давнего страха и накрыла его с головой, а потом из тех же глубин вернулся его детский голос, прозвучав мучительным стоном:
– Простите меня, но я не могу. Не могу!
Отшатнувшись от той, кого он любил всем сердцем, Валантен резко развернулся, бросился вон из комнаты и захлопнул за собой дверь.
Закрытые ставни и задернутые бархатные занавески погрузили спальню Валантена в густой сумрак. Даже уличный шум – пусть и не такой громкий этим воскресным утром, как в рабочие дни недели, – с трудом сюда проникал. Лишь доносились время от времени приглушенный крик лудильщика или прерывистое эхо от грохотавшего по мостовой фиакра. В этом замурованном, законопаченном, отрезанном от окружающего мира пространстве было уныло, как в склепе. Со вчерашнего дня, после ухода Аглаэ, чьи авансы он отверг, инспектор заперся у себя на два оборота ключа и почти не вставал с постели.
Когда вчера же ранним вечером к нему в дверь постучалась Эжени, известив его, что миссия выполнена – Мари-Рен чувствует себя лучше – и что сама она вернулась приготовить ему ужин, Валантен крикнул, что не голоден. Эжени пыталась настаивать, но хозяин был непреклонен. Он даже не соизволил выглянуть к ней – лишь сообщил из-за двери, что ее услуги сегодня не понадобятся и она может удалиться к себе в мансарду. Та же сцена повторилась около десяти утра, и на этот раз Валантену пришлось проявить предельную суровость и несгибаемость, чтобы отделаться от верной дуэньи, не желавшей уходить, не позаботившись о нем.
Давно он не чувствовал себя так скверно. В таком же подавленном состоянии, в болезненной прострации он пребывал пять лет назад, после гибели отца и последовавшей за ней смерти его служанки Эрнестины. Но сейчас вся ответственность лежала исключительно на нем самом. Заснуть не удавалось, он не смыкал глаз всю ночь, раз за разом прокручивая в голове сцену с Аглаэ, презирал себя за то, что подверг ее такому унижению, и упрекал себя же в неспособности заранее подготовиться к такому повороту событий и сделать все, чтобы его предотвратить. С его стороны это было непростительной ошибкой. И Валантен не сомневался, что теперь Аглаэ его ненавидит.
Чтобы перестать думать о стыде и страданиях, которые девушка теперь вынуждена терпеть по его вине, Валантен снова взялся за расшифровку тайного послания Викария и потратил на это много часов. По крайней мере, ему удалось занять мозг сложной задачей, избавившей его от необходимости осмыслить и принять невыносимый факт, ставший очевидным после того, как он ужасно повел себя с Аглаэ: Викарий превратил его самого в монстра, в хладнокровное чудовище, способное, как и он, лишь на одинокий поиск и преследование добычи, но не умеющее любить по-настоящему. Он почувствовал себя калекой, которого мучают фантомные боли в отрезанной конечности.
Из ступора его вывел аромат мяса с грибами, напомнив, что он уже почти сутки ничего не ел. В животе сразу заурчало, и внутренности свело болезненным спазмом. Одновременно с этим раздался решительный стук в дверь, перекрытый пронзительным голосом Эжени:
