Еще некоторое время Валантен ехал по тропе, наслаждаясь благотворным теплом солнца, ласкавшего затылок, а медленная поступь жеребца приятно убаюкивала его в седле. Но по мере приближения к цели путешествия из глубин разума, словно порывы ветра, начали вырываться воспоминания. Поначалу это были всего лишь ощущения, хотя он считал их навсегда забытыми, – детская память именно об этом мерцании света в кронах, о шелесте листвы, о шорохе и топотке, с которым мелкие зверьки разбегались при его приближении и прятались в зарослях. Все это было так отчетливо и волнующе, что он даже огляделся, ожидая увидеть, как из подлеска сейчас выйдет маленький мальчик, худенький и взъерошенный, с повадками дикаренка, что мальчик этот, словно по волшебству, вдруг материализуется из далекого прошлого. Но разумеется, ничего подобного не случилось, и Валантен сам не знал, что испытал в тот момент – облегчение или разочарование.
Впервые с тех пор, как отправился в путь, Валантен позволил себе задаться вопросами, жива ли еще она, не покинула ли затерянный в чаще домик лесника. А если жива, что он ей скажет? Узнают ли они друг друга? Ответов не было. Слишком много воды утекло, и даже если у него вдруг возникнет желание возродить ту давнюю привязанность, в глубине души он знал, что вернуть былое невозможно.
Ему не давал покоя еще один вопрос, от которого, в отличие от остальных, было не так просто отделаться. Он старался выкинуть его из головы, но вопрос возвращался, дразнил и мучил, как назойливый припев какой-нибудь песни. Зачем, черт возьми, Викарию понадобилось это путешествие в прошлое? Ответ ускользал, но Валантен не сомневался в одном: дело было вовсе не в том, что заклятого врага одолел приступ ностальгии. Викарий отправил его в Морван для того, чтобы лишить сил и воли к сопротивлению, а затем поразить точно в сердце. Ибо их противостояние было борьбой не на жизнь, а на смерть, битвой, в которой разрешены любые приемы.
Молодой человек пересек небольшое ущелье, где застоялись тени, и поднялся на склон, у края которого каменный Христос с изможденным ликом корчился на кресте, иссеченном дождями. Валантен не поручился бы, но ему показалось, что он узнаёт это распятие, что оно уже высилось здесь шестнадцать лет назад. Если он не ошибся, значит, совсем рядом на поляне должна стоять деревенька на полдюжины дворов, отрезанная от внешнего мира. Люди там жили простые и грубоватые, мужчины зарабатывали за счет леса – были дровосеками или угольщиками, – но всегда оказывали редко забредавшим к ним путникам радушный прием.
Домишки нашлись в том самом месте, которое и запечатлелось в памяти. По крайней мере то, что от них осталось. Деревня казалась заброшенной. За несколько лет природа вступила в свои права: стены покосились и поросли кустами, крыши просели, навесы обрушились, из всех щелей торчали дикие травы. Зрелище было прискорбное.
Валантен спешился и неторопливо повел жеребца под уздцы по единственной дороге, бугристой от корней деревьев. Он продвигался вперед очень осторожно, высматривая признаки опасности. Но все было тихо. Ни движения, ни шороха. Птицы примолкли, и ветер как будто решил не соваться так глубоко в лес. Даже листва не шелестела, ни единый живой звук не тревожил эти застывшие в своем одиночестве места.
Настороженно озираясь, Валантен миновал заросший мхом колодец с уныло поникшим журавлем, которым давно никто не пользовался. Он помнил, что домик лесника и его жены, усыновивших когда-то Дамьена, должен находиться поодаль, за околицей деревни, в неглубоком овраге, у ручья, где все стирали одежду; вода там белела от мыла, похожая на молоко, вспененное в ведре струей из козьего вымени. Домик лесника, в отличие от остальных, выдержал испытание временем: на первый взгляд соломенная крыша и стены уцелели. Дверь и ставни нуждались в свежей краске, но крепко сидели на петлях.
Когда Валантен приблизился к лачуге, у него сжалось сердце: под навесом крыльца стояли цветы в глиняных горшках, рядом сушились на солнце деревянные башмаки. Значит, здесь кто-то жил. Перед тем как постучать в дверь, он хотел было привязать жеребца к плетню у старого сарая из рассохшихся досок, но животное вдруг зафыркало и забило копытом, выражая протест. Скакун явно занервничал – дико вращал глазами, раздувал ноздри и отказывался стоять на месте. Что-то его встревожило…
Валантен еще раз окинул взглядом окрестности, но ничего подозрительного не заметил. Тогда он принялся ласковым голосом увещевать жеребца, поглаживая по напряженной шее. Тот вроде бы успокоился и позволил себя привязать, но по тугим мускулам на его боках то и дело пробегала дрожь.
