Дряхлый торговец откинул плед, кое-как поднялся на ноги и зашаркал к старинному прилавку эбенового дерева – там на великолепной подставке из кованого железа лежала толстая раскрытая книга. Старик взял второй кенкет с этажерки позади прилавка и, тщательно подкрутив фитиль, зажег его. Теперь, при свете двух ламп, его лицо казалось сморщенным, как помятый лист пергамента. Тонкие, почти незаметные губы изогнулись в улыбке – словно кто-то рассек его лицо невидимым лезвием кинжала.
– Не извиняйтесь, инспектор Верн. Мы с Мефисто ждали вашего визита.
Валантен вздрогнул. С тех пор как некоторое время назад он впервые заглянул через витрину в это сумрачное и вместе с тем живописное средоточие хаоса, все здесь ему казалось странным. Зловещая аура, исходившая от нагромождения разных вещей, нездоровое освещение, горящие зеленым огнем зрачки Мефисто, необычный торговец, который, казалось, обитает в этом хаосе испокон веков и притом как бы пребывает вне времени. А теперь эфемерное, не от мира сего создание вдруг обратилось к нему по фамилии!
– Мы знакомы? – нахмурился полицейский.
Старик издал трескучий смешок:
– Боюсь, не имел чести видеть почтенного господина инспектора среди моей скромной клиентуры. Однако мне вас весьма подробно описали, и нынче я сразу понял, что усталые глаза меня не подвели. Бывают, знаете ли, настолько своеобычные и примечательные лица, что их невозможно спутать с другими.
– Кто с вами говорил обо мне?
– Э-э… тот самый господин, который сделал заказ на ваше имя. Он заплатил вперед сполна и заверил меня, что на днях вы зайдете лично.
– Заказ? На мое имя?
Лавочник нацепил очки с толстыми, как бутылочные донышки, стеклами, склонился над открытой книгой и повел указательным пальцем по строчкам, отыскивая нужную.
– Так-так, посмотрим, это где-то здесь… Конечно, здесь, иначе и быть не может, я все записываю, а в конце каждого месяца мы с Мефисто проводим инвентаризацию…
Валантен начинал испытывать раздражение. Что за комедию ломает этот старый чудак? Достаточно было взглянуть на царивший вокруг беспорядок и на толстый слой пыли, покрывающей все товары, чтобы понять, что в это зловещее заведение давным-давно не заглядывал ни один клиент. Тем не менее лавочник знал его имя и выполнил для него какой-то заказ. Сейчас это было главное, и результат стоил терпеливого ожидания.
Наконец старик нашел то, что искал. Крючковатый палец с раздутыми подагрой суставами долго кружил хищной птицей над страницами, но все-таки спикировал на нужную строчку. Лавочник по-детски вскрикнул от радости и, развернувшись, достал из шкафа со множеством ящичков маленький сверток.
– Вещица, конечно, небольшая, но работа высочайшего качества. Вырезана вручную из иудейского кедра. Не сгниет, не испортится – даем гарантию. В наши дни такого уже не делают.
Валантен схватил картонную коробочку, перевязанную лентой, нетерпеливо сорвал бантик и снял крышку. На атласной подложке покоился крестик из светлой древесины, в точности такой, какие Викарий заставлял носить своих маленьких жертв.
Инспектор мучительно сглотнул.
– Как выглядел человек, который велел вам передать это мне, и когда он заходил в лавку?
– Погодите-ка… сегодня у нас вторник. Стало быть, позавчера он заходил. Это был священник с лицом пророка-духовидца. Глаза у него необычные – глубоко посаженные и будто бы горят внутренним огнем.
Викарий! Валантен готов был отдать руку на отсечение, что это он.
– Значит, вы работаете по воскресеньям? – недоверчиво спросил молодой человек.
– Ваше благородие! – слащаво заулыбался старик и обвел руками свой ассортимент, будто призывая посетителя узреть очевидное. – Воскресенье – день Божий. Как же это мы не будем работать?
– А того человека, который сделал заказ, вы уже видели раньше?
– Память у меня теперь не так крепка, как в прежние времена, однако могу с уверенностью утверждать, что не видел. Как я уже говорил, бывают такие лица, которые не забываются.
Озадаченный Валантен кивнул. И что это все означало? Зачем Викарию понадобилось привести его в столь необычное место?
Решив, что здесь он уже больше ничего не выяснит, инспектор собирался распрощаться с владельцем церковной лавки, но тот вдруг хлопнул себя по лбу с воплем обезумевшей мыши:
– О горе мне! Еще немного, и забыл бы напрочь. Верно я вам пожаловался, память у меня нынче никуда не годится! К этому крестику-то послание ведь прилагалось. Ну-ка, ну-ка, куда же я его задевал?.. Ах, да здесь же оно, нарочно сюда положил, чтоб не забыть… – Старик захлопнул толстую книгу на подставке и снова открыл ее, но только верхнюю крышку переплета – под ним на безупречно чистом форзаце лежал лист бумаги, сложенный вчетверо и запечатанный черным воском.
Валантен взял письмо не без некоторого опасения, сразу вскрыл печать и развернул. Почерк был тот же – мелкий, извилистый, как след змеи на песке.
