Мои доченьки не знают персидского. По-моему, во всей Риге не найдется и десятка людей, кои знают персидский. Поэтому после первого моего инфаркта я подарил книги сии Гельсингфорскому Университету. Согласно обычаю, мне наследует сын Констанина Бенкендорфа — Виночерпий Его Величества.
Я уважаю Главного Виночерпия, кем бы он ни был, но… Я не слишком уверен, что персидские книги — старые, грязные, непонятные нужны студентам, но я не оставлю их — Виночерпиям. Хотя бы из Уважения к Персам, — они же не пьют!
А до Николая-курортолога, был Александр-просветитель. В Тифлисе основал гимназию. Ведь со времен Руставели "грузины — бескультурны, неграмотны и не ведают языка"! Сие не шутка — это подлинный текст Указа "На основанье гимназии"…
Осчастливил и Дерпт. (А через немного лет устроил конюшню в Абосском Университете и мы спасали студентов с профессорами, вывозя их в Ливонию.)
Главное стребовал, чтоб мы привинтили табличку. Что именно он "Просветитель" основал Дерптский Университет. Мы привинтили. Для хорошего человека — ничего не жалко.
Шутки шутками, но празднование пятилетней годовщины "открытия Дерпта" стало вехой в развитии военной науки. На первом же семинаре Барклай сделал доклад, из коего следовало, что при повышении скорости стрельбы и увеличении дальности полета пули — всем каре и колоннам суждено кануть в Лету.
Обстановка на семинаре была весьма вольной. Речь Барклая встретили как оглушительным свистом с проклятиями, так и — громом оваций. Если такое творилось на первом семинаре — вообразите, как разошлись участники к концу работы!
(Впрочем, идеи Барклая — дело будущих войн. Пока цена штуцера сравнима с ценой на обычную пушку, а "длинный штуцер" (он же — "винтовка") не способен сделать более выстрела в полчаса, — все это теория, не имеющая прямого отношения к практике. Однако, — отдельные чудовищно богатые страны (вроде правления матушки) способны вооружить новейшим оружием пару-другую элитных полков. Но это — иной разговор.)
На другой день после долгой метели разошлись тучки, на небо выкатилось милое солнце и везде по-весеннему загремел тающий перезвон. Было раннее утро и я как раз собирался на учебные стрельбы. В ночь выпал снег, и теперь он весело поскрипывал под сапогами. Я проверил коня, потрепал его морду и уже хотел ехать, как сзади меня окликнули:
— Саша!" — я обернулся. За всеми разговорами, да знакомствами я и не заметил, как к университетским казармам подъехали санки, из коих вышла высокая, стройная женщина.
Подходя ко мне, она расстегнула ворот огромной собольей шубы и я чуть не зажмурил глаза от сияния. Вся шея, уши и грудь красавицы были увешаны каменьями с ноготь и яркое весеннее солнышко играло в них, как у малышей в зажигательной линзе.
Я на минуту закрыл глаза, пытаясь вспомнить, как я представлял себе эту встречу… Не вспомнил.
Когда я уезжал, сестрица уже выросла с истинную валькирию, но… в чем-то еще была девочкой. Теперь ко мне по рыхлому снегу бежала прекрасная…
Я поймал ее на руки, закружил на весеннем снегу… Она бессмысленно улыбалась. Потом мы принялись целоваться…
Я опомнился от тихого покашливания моего верного Петера. Славный телохранитель еле слышно сказал:
— Мы проводим Вас в келью, милорд… Миледи… Тысяча извинений за то, что прервал Вашу встречу — двух родственников.
Сестра моя улыбнулась, точно блаженная. Она чмокнула верного Петера в лоб и с подковыркой спросила:
— А тебе, мой кузен, не все равно, что мы сделаем вдвоем в этой келье? Ведь и ты — ревностный лютеранин?!
Латыш, пожав плечами, чопорно отвечал:
— Не мое дело знать дела кузины с кузеном. Раз мой брат выше меня по рождению, он подымет меня на свою высоту, я ж — отстою ее от любых посягательств. В том числе — злых языков.
Мне ж выгодно, чтоб он не чокнулся от Любви. А — к кому, и как на то смотрит Церковь, — не моего ума дело…
Я слушал сие, раскрыв рот. Я знал, что порой — забываюсь. Но раз на то мои люди уже составили свое мнение…
Доротея немного смутилась и чуточку раскраснелась от таких слов, но, склонившись ко мне, прошептала мне на ухо:
— Ты и вправду готов преступить все Законы со мной? Даже и — нашей Религии?
В голове у меня помутилось. Пять лет назад я уже кидался в сей омут и заплатил за сие годами невзгод и скитаний. Теперь…
Я поцеловал родную сестру прямо в рот:
— Разумеется. Я Люблю Тебя!
Я не люблю шлюх, или "клюкв". Получишь свое, а потом и денег жалко, и такое чувство, как обмарался обо что непотребное. Такая на теле грязь, что только в воду и — скоблиться до кости!
Во всех Законах прописано, что — жить с сестрой еще хуже и в сто крат порочнее. Наверное — так.
Мою сестру звали "шлюхой". Она официально была не только моею любовницей, но и женщиной: Герцога Веллингтона, Маркиза де Талейрана и Князя фон Меттерниха. Каждого из троих она обобрала, как липку и по всеобщему мнению стала самой дорогостоящей "девкой" новейшей истории. Наверное — так.
