Но… Пушкин был внуком "палача" и "ночного горшка". Близость с ним значила всякую потерю Чести для женщины. А отказать они не могли (верней не пытались, — поклонение Барину у русских в Крови!).
Вообразите же ситуацию, — мерзкий черномазенький коротышка вяжется к любой Честной женщине, а та даже не может его отогнать, ибо жена черномазенького спит с Царем, а стало быть…
В Европе из того факта, что с его женой спит Король, ничего бы не вытекло. В России — наоборот. И вышло так, что уничтожение Пушкина стало делом первоочередным и, увы, — политическим.
В нашей касте и без того довольно признаков разложения, чтоб… Еще этакое.
Я часто беседовал о том с моим сыном. Он неверно понял меня.
Однажды, "чтоб привесть Пушкина в чувство", сей повеса написал на него мерзкий пасквиль. Карикатуру с подписью — "Рогоносец Его Величества". Пушкин, правда, не слишком хорошо зная французский язык, перевел ее "Король Рогоносцев.
Как бы там ни было — возник скандал. Все кругом стали показывать на старшего сына Пушкиных чуть ли не пальцами и рифмоплету пришлось завести разговор про дуэль.
Сын мой — боевой офицер. По роду службы и опыту он обязан — просто обязан убивать штатских противников. Но сие нанесло б чудовищный удар его Чести! Ведь для армейского офицера убить шпака, — все равно что — отнять денежку у юродивого…
В нашем обществе — офицер настолько выше любого из штатских, что простейшая дуэль с ними — огромное испытание.
В сиих обстоятельствах сын мой, решившись на дуэль с Уклонистом от Армии, рисковал своей Честью. Надо было сделать все так, чтоб победа не оставила ни малейших сомнений — ни в моральном, ни нравственном превосходстве его.
Многие говорили мне: "Не дозволяйте вы этого! Дуэль с потомком Палача да Ночного Горшка не прибавит ничего вашему отпрыску, а отнять может многое. Сошлите черномазого за тридевять земель. Отмените все. Сие в вашей Власти!"
Я понимал это. Я понимал также и то, что ежели Пушкин каким-либо образом выживет, — сие может стоить сыну моему карьеры и Чести. Еще я знал, что Пушкин — Гений и его нельзя убивать! И, наконец, я догадывался, что все мои противники политические сейчас потирают ладошки, да хихикают в кулачок!
Еще бы, — на дуэли должны сойтись мой сын и мой протеже, — коему я предоставил Печатный Станок всей Империи. И ежели я отменю дуэль, скажут: "Испугался за сына!", да "Пощадил Сутенера и Труса!" И то, и другое в казарме — грех непростительный.
Случилась дуэль. Мой сын приехал ко мне и радостно крикнул:
— Я сделал все так же, как ты — в твоей молодости! Я отстрелил этому негру все его срамное хозяйство! Больше не будет он пакостить с белыми женщинами!
Небо обрушилось на меня. Да, — сей способ досадить штатскому с восторгом будет воспринят во всем высшем обществе. Особенно — идея о том, что "негр больше не тронет ни одной белой женщины"! Сын мой после этого станет — чудовищно популярен в известных кругах…
Беда только в том… Я — еврей. Разговоры о том, что надобно "кастрировать черных" в далекой Америке давно переплелись в голове моей с призывами "оскопить всех жидов" в гораздо более близких нам Австрии с Пруссией…
Я привык бороться с такими людьми. Я не привык подавать им руки. И вот теперь один из них — и в поступках и помыслах, — мой единственный сын…
Я сидел за столом в кабинете моем на Фонтанке, а он стоял предо мной и ждал от меня отеческой похвалы. Я поднял колокольчик и позвонил. Кто-то из секретарей, зная в чем дело, сразу подал мне бумагу о состоянии Пушкина. Там было сказало: "Травматическая кастрация пулей. Частичная эмаскуляция. Неукротимое кровотечение из паховой вены. Скорее всего, — рана смертельная.
В кабинет вошли мои адъютанты и кто-то из секретарей. Я, не слыша голоса своего, прохрипел:
— Повтори-ка еще раз — все что ты мне доложил… Я тебя плохо слышал… Сынок…
Сияя, как начищенный самовар, сын мой слово в слово повторил свой доклад и… стал потихоньку сникать под изумленными и немного брезгливыми взглядами моих близких.
Я — еврей. И все мои адъютанты с секретарями тоже несут в жилах хоть каплю Избранной Крови. Им не пришлось объяснять — что не так. Они сами видели — какую гадину я в отеческой слепоте выкормил на своей же груди…
Мир стал качаться и ползти неизвестно куда, когда я тихо сказал:
— Завтра же тебе выпишут паспорт и все бумаги для выезда. Тебе и твоему названному отцу. О деньгах — не думай. Сколько надо — столько и дам. А сейчас — выйди, пожалуйста, мне надобно посоветоваться — со всеми нашими…
Когда дверь за моим сыном закрылась, что-то страшное сдавило мне грудь… Я, срывая крючки моей формы, попытался облегчить себе вздох, и услыхал мой же голос — будто со стороны:
— Сбылось Проклятие! У любого из нас — Единственный сын и ему суждено разбить наше сердце! Наследником же фон Шеллинга будет внук его дочери, но ему никогда не суждено его видеть! Так сказано в Книге Судеб… Господи, за что ты наказал меня таким сыном?!
Мир обратился в стремительно вращающийся калейдоскоп, а потом взорвался яркими искрами. Я рухнул на руки моих адъютантов и даже не знаю, — какой из всего этого вышел шум…
