Вообразите, я женился на "порченой"! Так эта дрянь вместо того, чтоб передо мной извиниться, бросилась в ноги кузену, обхватила их и стала плести какую-то чушь!
Мол, наговаривает он на себя! Нашла дурака! А чего ж мать-то его выдала за ней такое приданое?! Ясно, что эта жидовка решила протащить своего внука на Царство, — вот и заплатила за этот Брак!
Так сей наглец обнажил шпагу и сказал мне, — "Ежели тебя что — не устраивает, я дам тебе сатисфакцию. Я переспал с невестой твоей — убей же меня за сие!" Что мне было делать? Я сказал ему, что он не Царского Роду, чтоб мне с ним биться. И вообще — жиды не смеют требовать сатисфакций…
Так и живем, — он спит с ней, а она рожает от меня цесаревичей. От него-то она могла родить только лишь одного — самого первого. Но вроде бы… Уезжал он, когда мы с ней зачали Сашку… А впрочем — черт его знает…
Так заговорил теперь Наш Государь. В молодости же все свое свободное время (а у него было много свободного времени, ибо мы с Государыней освободили его от почти всех важных дел) он проводил на парадах с маневрами, да под юбками многочисленных фрейлин. И так уж все вышло, что его собственная жена всегда поощряла его и ссужала необходимыми деньгами на подвиги.
Государыня жила затворницей и любящей матерью. Она ни на шаг не отходила от "своих милых крошек" и не желала выходить в Свет. Кроме детей дела внешней политики больше всего занимали ее и на сем она очень сошлась с Нессельродами, — в первую очередь с Прекрасной Элен, коя и стала ее важнейшей наперсницей.
Когда Государь (обычно навеселе) возвращался домой с очередного барахтанья с новой фрейлиной и желал зайти на половину жены, обычно ему объясняли, что "Государыня обсуждает шведский вопрос с графинею Нессельрод", иль "Элен Нессельрод делает очередной доклад Государыне по карпатской проблеме" и Государь не упорствовал. Тем более, что в первые годы весь двор был свидетелем ужаснейших сцен, когда еще Великая Княгиня кричала на Великого Князя, что от него "опять несет дешевым парфюмом" и "когда-нибудь ты заразишь меня сифилисом!
Сам Государь в сиих случаях признавался, что "может пересчитать все близости с женою по пальцам" и "от каждой сей близости у меня — новый отпрыск"! Еще он говорил: "Наверно, она фригидна, как и все немки, ибо делает сие чуть ли не по часам!
Так продолжалось более двадцати лет, пока в 1837 году не сгорел Зимний. Царская семья переехала при сием в другой дом, а там покои супругов разделяла лишь тонкая дверца и однажды…
Я не знаю, что там именно произошло, но Государь в легком подпитии попытался приласкаться к жене, а она в очередной раз взбесилась и "все ему выложила". Вплоть до того, что "ты брал меня, как дикий скот, — даже не заботясь о том, чтобы я что-то чувствовала!" "А твой брат… я таяла в руках твоего старшего брата!
"Ты думал, что я сижу с Элен Нессельрод, а я в это время спала с братом твоим и — ни разу не пожалела об этом!
"Я никогда не любила тебя, и вышла за тебя замуж лишь для того, чтоб ко мне без помех мог прийти твой Начальник Охраны!
"Я люблю лишь его одного, и лишь одному ему была я Обещана! Перед Богом и всеми людьми я стояла у алтаря и дала Господу Клятву… кою и выполнила!
"А ты… Ты так желал стать Императором, что даже и не удивился состоянию Новобрачной! Тоже мне — Жеребец!
"Меня тошнит… Меня просто трясет от каждого прикосновения твоего… Я не желаю ни видеть, ни слышать тебя, ни знать о том — существуешь ли ты на белом свете!
Ну а кроме того, — Государыня в лицах передала Государю весь наш разговор во время посещения Кенигсберга.
Я лежал тогда с первым инфарктом, вызванным срочным отъездом моего сына — барона фон Геккерна после той истории с Пушкиным. Государыня впоследствии объяснила свое состояние тем, что целый месяц не могла общаться со мной. Она знала, что я при смерти, и с ужасом ждала самого худшего. Когда женщина думает о возлюбленном и тут к ней пристают — возможна любая истерика.
Итак, лежал я в постели, вокруг меня собрались мои друзья и родственники, когда стало известно, что сюда едет сам Государь. А также, разумеется, — с чем он едет…
Я не успел даже что-то придумать, когда Царь уже вошел в мою спальню. Я хотел отослать всех, но брат мой, махнув рукой с горечью, с каким-то остервенением выдохнул:
— Да, ладно уж! У меня теперь секретов ни от кого нет! Пусть все слушают! Вы и так — шепотком-шепотком все про нас знаете, а тут я хотел бы — вывернуть всю сию грязь…
Столько лет… Столько лет… А стоило мне начистоту спросить моих слуг и оказывается — все все знали! Один я — дурак! Рогоносец… Верно говорят, — не делай другим того, что не хочешь чтоб тебе самому сделали… Господи, я веселился с женами их, а они, небось, все тишком радовались — "За нас всех — тебе твой же брат мстит!"
Гости мои, родные и близкие сидели, как соляные столпы — молчаливыми истуканами. Видно было, что человеку надобно выговориться… А что тут сказать? Как объясниться?!
