Когда я приблизился к ближней террасе, навстречу вылетела парочка мертвоплутов примерно моих размеров. Я приготовился к бою, однако они не выглядели враждебными. Поравнявшись со мной, они завалили меня дробной трескотнёй, в которой я с изумлением уловил узнавание и тревогу.
Птицы опознали во мне одного из своих; более того, в их клёкоте угадывалось переживание — куда я пропал? почему так долго не возвращался? что со мной случилось?
Я не отвечал, и беспокойство птиц возрастало. Левая подалась ближе, я отстранился, не желая сходу ввязываться в бой над пропастью. Правый мертвоплут резко одёрнул товарища, и тот с извиняющимся криком отлетел подальше.
Вскоре птицы оставили попытки расшевелить странного собрата и направились к гнезду, поглядывая на меня. Я приземлился на выступ неподалёку от колонии и задумался.
По первым прикидкам выходило, что тут обитают не меньше трёх десятков мертвоплутов. Переть напролом было бы сущей глупостью. Я решил собрать информацию, перед тем как начать действовать.
Следующие дней пять я прожил возле гнездовий. К занятым террасам я не совался, чтобы не дать себя разоблачить незнанием птичьих обычаев. Мертвоплутов это соседство волновало. Поначалу ко мне подлетали одиночки — как молодняк, так и взрослые особи.
Их внимание раздражало, но в нём не чувствовалось злого умысла. Просто птицы не понимали, что со мной происходит. Почему я не возвращаюсь к ним? Может быть, я болен? Или чего-то боюсь?
Волнение было искренним; они и впрямь заботились о своих, как утверждали искатели. Я отмалчивался, игнорируя посетителей, и к исходу второго дня визиты прекратились.
Естественно, на их глазах я не перевоплощался. Это настроило бы против меня всю стаю. Развитие человеческого облика пришлось приостановить, но взамен я приобрёл кое-что не менее важное: возможность наблюдать за мертвоплутами.
В этом немало помогла Нейфила. С неожиданной проницательностью она объясняла тот или иной социальный ритуал птиц так, словно прожила в их обществе всю жизнь. В прочтённых ею томах почти не было упоминаний об этих тварях, но девушка восполняла недостаток книжной мудрости природной интуицией.
Впрочем, кое-что она подсказать не могла. Больше повадок мертвоплутов меня интересовало то, каким образом они так ловко управляются с грудными лесками. И эту науку я постигал самостоятельно.
Для птиц лески были не просто оружием. Они отлично заменяли мертвоплутам руки.
Несмотря на невероятную тонкость нитей, лишь один их край оказался острым. Второй же птицы использовали для того, чтобы подтащить вещь к себе, схватив её, но не повредив. А когда того требовали обстоятельства, они слегка поворачивали леску — и добычу разрезало, как бумагу.
Я копировал движения мертвоплутов, учился тому, что поглощённое тело знало и так. Но этот опыт мне не передался, поскольку не относился к врождённым способностям. Его приобретали на протяжении жизни. Сейчас я семимильными шагами навёрстывал пробелы в навыке.
До появления в гнездовье я полагал, что леска — ситуативный и не слишком важный инструмент. Однако жизнь среди птиц показала, что я ошибался. Доработав леску, я с чувством выполненного долга присвоил ей степень Эскиза.
Также я стал лучше ощущать органы, которые вырабатывали электричество в теле мертвоплута. Прежние попытки встроить их в человека неизменно проваливались, но всего пара дней, проведённых в птичьей форме, дала понять, где крылись ошибки. Я был убеждён, что теперь преуспею там, где раньше терпел поражение.
Мертвоплуты показали себя отличными учителями, хотя сами о том и не подозревали. Но всему приходит конец. На шестой день взрослые выгнали из гнёзд совсем маленьких птенцов и разлетелись двойками: младший следовал за старшим, как привязанный. Видимо, так они учились охотиться.
За террасами остался присматривать старый мертвоплут, исполинский даже по меркам этих гигантских птиц. Другие приносили ему пищу, пока тот восседал в облюбованном гнезде, зорко оглядывая свои владения. Я предположил, что это вожак стаи или, по крайней мере, её бывший предводитель, которому выказывали всяческое уважение. Чуткость мертвоплутов по отношению к соплеменникам поражала, однако они по полной отыгрывались на чужаках, которые становились жертвами их садистских наклонностей.
Когда я убедился, что улетевшие точно покинули окрестности, то снялся с облюбованного утёса и забрался в ближайшее гнездо. Там пахло звериным мускусом, но в птичьей форме эта вонь показалась мне почти родной. Сказывались повадки сожранного мертвоплута.
Я исследовал гнездо в поисках чего-нибудь полезного. На ложе из пуха и старых перьев порой попадались обрывки одежды с нашитыми металлическими частями, безнадёжно ржавыми, и осколки каких-то склянок. На солнце искрились россыпи погнутых и обломанных монет.
В другом гнезде я нашёл трухлявый рюкзак, содержимое которого напрочь сгнило. В третьем — шлем с пробитой дырой. На её краях запеклась кровь.
Ничего такого, чего ради стоило залезать сюда.
