Под ногами был лёд, а над головой – багровеющий кровоподтёк неба. В нём кружились эйфы и налипали на невидимую спираль. Вспомнилось разверстое небо, грохочущий смех – всё, всё вспомнилось.
– Мы на стыке между двумя публичными эйфортами и одним частным, – сказал Грёз – Здесь ткань реальности истончается, и торчат ниточки, из которых она сплетена. Эти ниточки – память, сила и время. Кстати, который час?
Герман опустил глаза вниз и вправо.
– Половина двенадцатого. – Помолчав, он добавил в замешательстве: – И время не меняется. Оно что, остановилось?
– В каком-то смысле. Если мы сейчас вернёмся в Оазис, то ты заметишь, что не прошло ни секунды.
– Но как это возможно?
– Это же всё существует только в твоём воображении, забыл? – мягко напомнил Андрей. – Фактически, этот разговор прокрутится у тебя в голове за какую-то незначительную долю секунды, а потом твой мозг впадёт в ступор на… Подскажи, сколько времени теперь?
– Двадцать три тридцать восемь… Я не понимаю, оно прыгнуло вперёд…
– Впадёт в ступор на восемь минут, – закончил Грёз. – Поэтому здесь нет серых зон. Каждые восемь минут они бы разрушались. Ну, я за топливом! Готовьтесь, ребята. Серёга, а ты постарайся не лезть под руку, хорошо?
Он посмотрел на ладони и исчез. Герман и девочка разошлись в стороны, бросая в небо оценивающие взгляды, и прикидывали, откуда открывается лучший обзор на кривое солнце, которое разрасталось на глазах. Сергей, наоборот, старался не присматриваться. Веяло околосмертными переживаниями и лицами, болью за грудиной; зрение удлинялось.
– Вы же не дадите ему туда подняться, правда? – спросил он.
– Вообще-то, как раз наоборот, – ответила девочка.
Герман не ответил вовсе. Он был занят тем, что смотрел одним глазом на солнце, а другим на лёд, измеряя расстояние или вроде того. Серёжа налетел на брата и толкнул его в грудь.
– Здесь можно по-настоящему умереть! Взгляни на эти кресты – это следы тех, кто погиб. Вот куда пропадают выворотни!
– Угомонись. Ты несёшь бред, – поморщился Герман и восстановил зрительный контакт со льдом и солнцем.
– Вспомни, как Андрей рассказывал тебе о том, как тестировщики получили настоящие синяки! – закричал Сергей. – К чему он тебе это рассказывал, а?! Там заключена могущественная сила! Она убьёт его! И ты позволишь этому случиться?
Герман взглянул на него, и Сергей понял, что тот поверил. Это было как удар изнутри. Сильнее, чем обычная связь близнецов.
– Он всё равно сделает это, – сказал брат в своё оправдание. – Но без моей помощи у него куда меньше шансов на успех, ты это понимаешь?
Над землёй возник залитый солнцем дверной проём. Из него выпала канистра и, переворачиваясь в воздухе, полетела вниз, за ней ещё одна – и так до тех пор, пока из них на льду не выросла целая гора.
Последним из проёма выпрыгнул Грёз. Приземлившись на лёд, он скривился от боли падения с такой высоты. Это ещё раз убедило Сергея в том, что он прав.
– Вы все ненормальные. Это самоубийство, – безнадёжно сказал он.
Но никто его не услышал.
Грёз простёр надо льдом ладонь, и под ней вырос ослепительный скутер, весь из зеркал и солнечного света.
– Делаем всё так, как репетировали. Зачерпываете из канистры и внушаете мне, чтобы я не упал. И постарайтесь не расплескать. Всё, что мы здесь потратим – сгорит.
Тем временем, проём, который затянулся, но не исчез совсем, напоминая о себе тонкой полосой света, будто бы пробивающегося из-под двери, вдруг покрылся трещинами и разлетелся на осколки. Эти осколки собрались воедино, образовав силуэт – фарфорово-белый и фарфорово-хрупкий, с глазами, как газовое пламя.
– Ну да, это я, – скромно признался Глеб. – Только не надо делать вид, что не ожидал, Андрей. Да-да, он тебя обманул, Герман… Это, конечно, действительно
– Что ты несёшь, придурочный, – удивился брат.
Не утруждая себя вниманием к такой малой величине, как Герман, Глеб продолжил:
– В одном ты был прав, Андрей. Любовь плохой помощник. Ты же в глубине души надеялся, что я расчувствуюсь и явлюсь тебе помогать, правда? А я явился, чтобы всё у тебя отобрать…
– Один против троих? – дружелюбно осведомился Грёз. – Пупок не развяжется?
Глеб отбрасывал длинную тень до самого горизонта. Прошёлся, но тень оставалась неподвижна, и запахло горелым.
– Вас-то трое. А у меня гомункул, который способен так всё тут изуродовать, что проход схлопнется. Ты не станешь рисковать, и сам отдашь мне надежду и веру… Видишь, как я хорошо тебя знаю.
– Надежда и вера без толку, если никто не станет тебе их внушать, когда ты полетишь.
– Ну почему никто? Я вас заставлю внушать… Я мог бы сразу украсть у тебя топливо, но не стал этого делать. Смекнул, что вы ещё сгодитесь. А так и заманивать вас не пришлось, сами пришли.
– Мы ведь можем тебя и уронить, когда ты полетишь. Закрыть вопрос кардинально, так сказать, – ответил на это Грёз.
Глеб усмехнулся, и прозвучал тусклый звон – такой, словно кто-то постучал по стеклу вместо хрусталя.
