Послышались быстрые шаги, и Серёжа увидел Леру. Она похудела так, что кости торчали, и побледнела, словно потеряла половину крови. Волосы неровными прядями падали на лицо.
Лера со сдавленным криком бросилась к близнецам, неловко обняла Германа одной рукой и, захлёбываясь, стала рассказывать, как страшно очнуться в незнакомой квартире и обнаружить, что прошли месяцы.
– Я пришла в себя неделю назад, – говорила она. – Снаружи лето, а я ничего не помню. Дверь была открыта, телефон разряжен. Я боялась его включать, потому что мне стали бы звонить, а я не представляла, как всё это объясню!
– Это уже позади, Лера. Ничего не придётся объяснять. Мне ничего не надо объяснять, – отвечал Герман.
Судорожно вздохнув, как после долгих рыданий, Лера прижалась к близнецам, и Сергей, как ни старался абстрагироваться, ощутил её тело. Во рту пересохло, но не потому, что Серёжу по-прежнему к ней влекло.
– Лера, – медленно сказал он. – Я что-то не пойму… Прошло столько времени. По-любому уже должно быть видно.
Она взглянула на него так, словно только заметила.
– Серёжа, ты же должен понимать, – сказала Лера буднично. – А вдруг он получился бы таким, как вы? Мне не нужен ребёнок-урод.
Она могла бы свалить всё на своё альтер-эго, но почему-то не сделала этого. Может, просто не догадалась.
Он мог бы ответить, что их патология не передаётся генетически. Или напомнить, что прерывание беременности, тем более, на таком сроке (пять месяцев, наконец посчитал Сергей, и у него потемнело перед глазами) – преследуется по закону.
Но Серёжа ничего не сказал. А зачем? Всё уже сделано. Его сердце упало и разбилось.
Он смотрел на свою жизнь и не узнавал того, что от неё осталось. Он ведь так хорошо всё придумал. Все получали, чего хотели: Грёз – всемогущество, Герман – Леру, Лера – глюки, ну а Серёжа – того, кто смог бы его полюбить…
– Я так понимаю, взрослый урод тебе тоже не очень-то нужен? – спросил Герман и отстранил Леру, задержав руку у неё на плече.
Лера вцепилась в эту руку, но переубеждать не спешила.
– Что ты хочешь услышать? Я ничего не обещаю. Я даже не знаю, что будет завтра.
– И не надо обещать. Я просто хочу разобраться.
– Я всё сказала. По-другому не будет. Хочешь – оставайся. А не хочешь, так вали, и Серёжу своего забирай!
– И тебе всё равно, что я выберу?
– Да, – ответила Лера, не опуская вызывающего взгляда, – мне всё равно.
Герман коротко сжал её пальцы и выпустил. Он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Вслед нёсся Лерин голос, многократно усиленный пролётами:
– Вот так значит, да? Снова бросаешь меня? Так я и знала! Ты как все, Герман, как все, как все!..
Сергей впал в изменённое состояние. Всё, что Герман думал и делал, представало с поразительной отчётливостью, как будто они снова стали одним целым.
Дверь подъезда заставила Германа затормозить. Сердце застучало быстрее. Там же люди, вспомнил Герман. Все его увидят. Как он жил раньше, не задумываясь об этом?!
Где-то наверху хлопнула дверь, и это вытолкнуло Германа на улицу. В относительной безопасности он почувствовал себя лишь после того, как капюшон привычно погладил его по голове.
Впервые Герман трезво смотрел на себя со стороны. Он чувствовал себя будто голый у всех на виду. Только хуже.
Калека, урод, генетический мусор.
Все оскорбления, щедро пересыпавшие жизнь близнецов, наконец, достигли цели. Герман не осознавал себя таким раньше, не осознал и сейчас. Но теперь он всё понял.
Близнецов догнала Лера. Хорошо, что Герман не слышал её шагов, иначе закричал бы от переполнявшего его напряжения.
– Вот, возьми. – Лера протягивала Герману чёрный футляр. – Забери, это твоё. Мне это не нужно. Мне ничего от тебя не нужно!
Пахло грустно, как вчерашний день – остатками пудры, увядшими цветами и осенним лесом. Сергей видел Леру в последний раз. Она плакала от злости.
Вернувшись на квартиру, Герман забросил футляр с фи-блоком в угол, как ненужный хлам. Подумал о могущественной силе, способной поставить на колени весь Оазис – и швырнул поверх футляра пропотевшую толстовку.
Мечта Грёза была у Германа в руках. Но самого Грёза не было. И всё утратило смысл.
Придётся как-то без смысла. Без обещания чуда, прозвучавшего в красном небе над ледяной пустыней. Без Леры, с которой так и не вышло. С братом, которому всё испортил, и с условной судимостью. Условно говоря, жить.
Лето достигло наивысшей точки. Раскалённый город давил на виски. Воздух плавился и плыл над горячим асфальтом. Герман включил сплит и лёг спать, желая одного – чтобы всё вокруг провалилось в преисподнюю.
Снилось детство. Не выдуманное и не подсмотренное в Эйфориуме одним глазом, а самое настоящее. Тени ив ложились крест-накрест, и пробивалась из-под асфальта выгоревшая светло-русая трава, взлетали шарики в бесконечно высокое небо.
Во сне Герман посмотрел на ладони. Его охватило предчувствие неотвратимой беды, и он закричал сквозь время на самого себя, маленького, чтобы не смел так делать.
