Но было поздно. Герман вспомнил, что вырос, и руки его в крови. Что был суд, на котором он чувствовал себя насекомым, увязшим в смоле. На суде спрашивали, сколько ему лет, и Герман ошибся. Их день рождения прошёл в камере, а он не заметил.
Герман проснулся, но предчувствие беды никуда не делось.
– Я слышал, как за стенкой кто-то ходит, – прошептал брат, наполняя сердце ужасом: Шура сегодня не ночевал.
– Тебе приснилось, – ответил Герман.
Но уверенности не было.
«А ведь за стенкой кухня. И все ножи – там».
Герман вышел из комнаты и –
Есть высокая гора, в ней глубокая нора; в той норе, во тьме печальной гроб качается хрустальный на цепях между столбов. Не видать ничьих следов вкруг того пустого места; в том гробу твоя невеста.
Иногда сознание неохотно обращалось к тому, что происходило в реальности. Тогда Герман нащупывал самого себя, изломанного, лежащего под одной тонкой простыней. Его не оставляли в покое. Перекладывали на холодный рентгеновский стол и обратно. Временами надрывно болело горло. Кто-то читал вслух «Сказку о мёртвой царевне», и Герман не знал, чего хочет больше – очнуться или умереть, лишь бы этого не слышать.
Случилось так, что он очнулся. Рядом никого не было, кроме брата. Какое-то время Герман прислушивался к его дыханию, успокаивающему, как стук метронома. Они оба молчали.
Во рту стоял вкус лекарств. Из сгиба локтя что-то торчало, раскурочив вену. Медленно вставали перед глазами очертания больничной палаты.
Герман попытался вспомнить, как близнецы сюда попали, но от этого у него лишь разболелась голова. Он помнил, как вышел в коридор. Там удушливо пахло пудрой. Дальше всё меркло.
За окнами была ночь. В холодном свете светодиодных ламп Герману было неуютно. Его забил озноб. Кожа покрылась пупырышками.
Рёбра стягивала тугая повязка. Попытка пошевелиться причинила страдание.
– Больно, – прохрипел Герман, и на глазах выступили слёзы.
– Это хорошо, – надтреснуто отозвался Сергей. – Потому что лично я вообще ничего не чувствую.
Близнецам на неделю запретили двигаться и вставать. Даже попить, не поднимая головы, было проблемой. Не говоря уже о том, что близнецов мыли и чистили другие люди и вставляли катетер, помогая оправиться.
Это было довольно унизительно, особенно если учесть, что одна из санитарок была молодая красивая девушка с глазами, как перезрелые черешни. Она чем-то смахивала на Лисицкую. Её даже звали Олей. Это имя сверкало со светодиодного бейджа, как доброе предзнаменование.
Набравшись смелости, Герман спросил:
– Оля, это вы нам читали? Я что-то слышал, пока был без сознания.
– А-а, – обрадовалась санитарка, – сказку? Да, это было я.
Лера говорила: «Мы сделаем это, и наступит сказка». Какая страшная оказалась сказка, Лера…
– Я учусь в медучилище, и нам рассказывали, что слух – это последнее, что пропадает у человека. И даже если пациент не в сознании, он может всё понимать. Вот почему так важно всегда оставаться вежливой. Так здорово, что это работает! – сияла Оля. – Я учусь хорошо и хочу помогать людям.
Тогда ещё Герман готов был лежать хоть месяц, хоть год, пока его тело обслуживают, будто какой-то остановленный механизм. Лишь бы брат поправился.
Но брат не поправлялся, и Герман проснулся и понял, что больница была всего лишь сном, а брат встал и ушёл, и тогда Герман проснулся окончательно и вспомнил, что брат не мог никуда уйти, потому что парализован.
Герман в панике обвёл палату глазами. Он больше не мог с уверенностью сказать, что всё происходит по-настоящему. Всё – свет надписи над дверью, край окна, в котором преждевременно желтели деревья – казалось таким же реальным, как секунду назад, когда Герман будто бы очнулся от тяжёлого забытья.
Измученный тем, что не может отличить сон от яви, Герман нарушил запрет: поднёс к лицу татуированную руку.
– Я вот так не могу, – сказал Сергей. – Значит, если у меня получается посмотреть на руки, то это точно сон… А тебя тоже глючит, да?
На следующий день после того, как близнецов перевели в обычную палату, к ним наведался Шура. Он-то и рассказал, что произошло.
Водителя подстерегли, когда он открывал дверь, втолкнули в квартиру и оглушили, после чего избили близнецов. Неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы незадолго до этого в полицию не поступил странный звонок. Звонивший утверждал, что в подвале дома, где живёт Елисеев, заложена бомба. Вероятно, прибывший наряд и сопутствующие оперативные действия и спугнули злоумышленников.
– В полиции говорят, что это была попытка ограбления, – сказал Шура. – Но я в это не верю. Ничего ведь не пропало. И вас били сильно, как будто собирались убить. Михалыча ударили сзади по голове и сразу вырубили, он их не видел. А вы помните, что произошло? Кто это был?
В памяти смутно забрезжила ладонь, истекавшая кровью и сладкой мятой, хруст стекла на зубах, наполняющийся слюной рот… Германа передёрнуло.
– Ничего, – ответил Сергей. – Я ничего не помню.
– Так бывает, – быстро ответил ему Шура, – это последствия травмы. Врачи обещают, что это скоро пройдёт.
Он старался на Серёжу не смотреть. Потому что больше врачи ничего не обещали.
