– Зачем же прятаться? Надо, наверное, позвонить в техподдержку, объяснить, как есть…
– Только попробуй!
– Но почему, Лера? Я ведь не наркоман и не больной, какой от меня вред?
– А что мы за лицензионный доступ не платили – это ты забыл, да? Тебя заблокируют, и меня заодно – за пособничество. Оштрафуют хозяина точки, и он мне голову свернёт.
Блокировки Герман боялся больше смерти, поэтому готов был блуждать по пустыне хоть целую вечность.
Здесь у него стали выходить первые иллюзии. Созданные из песка кривобокие человечки танцевали и ходили колесом. Примитив, но Лера осталась довольна.
– А ты не бесполезный, – сказала она.
Может, и так, но для проникновения за стену этого было недостаточно. Требовалось внушение посерьёзнее, чтобы не выдать себя.
Он быстро забыл, что был счастлив одной только возможностью побыть отдельно от брата. Переплетения крыш и мостиков Оазиса очаровали Германа, и ему хотелось видеть их не издалека, а так, словно он тоже имеет на это право.
Лера взялась помогать. А так как движущей силой Эйфориума было воображение, то помощь заключалась в том, что девушка представляла, будто у Германа ничего не выйдет, в то время как Герман изо всех сил пытался представить, что отражается в зеркалах.
– Это немыслимо, – жаловался он. – Как у меня получится что-то тебе показать, если ты не хочешь этого видеть?
– Как тогда ты собираешься обойти сервисную службу? Стелу на проходной питает воля администраторов Оазиса – матёрых тварей, которые не верят ни в бога, ни в чёрта, и уж конечно не верят собственным глазам. Они сами тебе что угодно внушат.
А пока Герман не может отвести глаза одной-единственной девчонке, об Оазисе пусть и не мечтает, так Лера ему и сказала. И посоветовала посмотреть какие-нибудь фотографии для вдохновения.
К удивлению Германа, таких нашлось немало, особенно по тегам #сонразума и #глазасмотрящего. Правда большинство из фотографий были явно постановочными: наигранные позы, неестественный блеск в глазах и почему-то – вывернутая наизнанку одежда.
Так не бывает. Со стороны подключение смотрится неприглядно. Как припадок.
С Лерой Герман своими соображениями не поделился. Сказал только, что совету последовал и фотографии посмотрел.
– Что же, – сказала она, сплюнув под ноги, – давай посмотрим, что из этого выйдет.
Плевок, зашипев, раскалился добела и загустел. Лера преобразовала его в зеркало и заставила взлететь. Оно повисло в воздухе, удерживаемое её волей и волей Германа.
Он посмотрел в зеркало и без особой надежды на успех вспомнил своё отражение. Забрезжили какие-то разрозненные образы, пыль на полу актового зала…
– Эй! – позвала Лера.
Герман взглянул на неё вопросительно. Лера подмигнула ему и, не прикасаясь, одним взглядом толкнула его в грудь.
Герман потерял равновесие и упал. Зеркало рухнуло рядом, взметнув песок. Раздался торжествующий Лерин смех.
– Так нечестно! – воскликнул Герман.
– Так запрети мне.
– Запрещаю, – проворчал он, отряхиваясь.
– Нет так. Заставь меня силой воли.
– Ты так говоришь, как будто это проще простого.
– Это так же просто, как удержать руку человека, который на тебя замахивается.
Герман вспомнил, как Серёжа ударил его в лицо в день, когда они потеряли Грёза и промолчал.
– Ты должен поверить, что я тоже это вижу. Сильнее, чем я верю в то, что ты не сможешь меня провести. Тогда всё и случится. У тебя обязательно получится, – ободряюще сказала Лера и сменила тему: – Что касается этого Дома мод. Сдаётся мне, это какая-то шарашкина контора. Сидят гастарбайтеры в подвале и пришивают к китайскому барахлу фирменные ярлыки. Ты бы поискал про них в Интернете, а?
Герман поискал, но после того, как брату перезвонили и пригласили на собеседование.
Елисеев оказался молодым человеком, сброшенным с папиного довольствия за свойственные обеспеченной юности прегрешения. Светская хроника упоминала драки, пьянки, уличные гонки, переодевание в нацистскую форму…
– Пособничество террористам и содомский грех, – с преувеличенной серьёзностью добавлял Сергей, и становилось очевидно, что доводы Германа до него не доходят.
Впав в немилость судьбы, Елисеев вспомнил, что когда ему в наследство перепала швейная фабрика. Он продал машину, снял офис и пытался что-то представлять собой в глазах папы и всего остального мира.
После того, как Елисеев-папа отозвал своего управляющего, фабрика функционировала по инерции. Фотографии продукции прилагались: халаты и полотенца.
– Да ты сам посмотри на это убожество! – кричал Герман, потрясая телефоном. – Ты что, будешь шить халаты и полотенца?
– Буду, если понадобится.
Высшее общество северного города с огромным любопытством следило за трепыханиями Елисеева и отнюдь ему не симпатизировало. Главный недостаток молодого человека, заключался, конечно, в том, что он приехал из Москвы. Дальше уже шли ненадёжность, неорганизованность, лень и всё остальное.
Это был не вариант, что Герман и пытался втолковать брату. Тот, тем временем, переодевал уже третью футболку.
