– Я играю не на деньги, это действительно так.
Он раздал странные карты – заострённые пики, пронзённые червы, даму в коже и с окровавленной раной рта. Дама была трефовой масти. Герман затосковал.
Несмотря на первое впечатление, мужчина, кажется, хотел только поговорить – о том, как скучно живётся успешному человеку в эпоху торжества гуманизма:
– Изуродовали пандусами парадные, а люди-то не изменились. Да, раньше, если тебя убивали приходилось кричать «Пожар!», а не «Помогите!», иначе никто бы и не выглянул. Зато сейчас рта не успеешь раскрыть – сами придут и сами всё сделают. Снимут на телефон со всех ракурсов и выложат в социальные сети.
Оказывается, он застал то время, когда через человека, который потерял сознание на людном проспекте, переступали и спешили по своим делам. Герман спросил для поддержания разговора:
– И что, разве это хорошо?
– Неправильно вопрос ставишь. Дело в том, что если перегнуть с вечными ценностями, то рано или поздно общество ударится в другую крайность. Нынче даже бокс упразднили. Так, лупят друг друга понарошку. Перчатки как воздушные шарики. Чем это обернётся со временем? Все кровью умоемся. А хорошо это или плохо – решайте сами. Вы, кстати, проиграли.
На руках остались мелкие козыри и дама треф, которую близнецы взяли ещё в начале игры.
– В конце концов, вам сложно, что ли? Человек платит деньги…
– Это не человек, раз такое предлагает!
– Да что такого-то, я никак не пойму. Речь ведь не идёт о том, чтобы с ним спать. – Марго выделила интонацией это «с ним». – Он будет просто смотреть.
Герман уставился на неё, не узнавая. Его переполняло чувство нереальности происходящего
– А ты в курсе, как это называется, и что тебе за это может быть? – запальчиво спросил брат.
– А ты в курсе, – передразнила Марго, – что само ваше пребывание здесь нарушает трудовое законодательство в отношении несовершеннолетних? Валите тогда отсюда, раз такие законопослушные.
– И свалим.
– И валите. Опеку сразу вызвать или сначала манатки соберёшь?
Менеджер демонстративно взялась за телефон.
– Ты что, нас шантажируешь, что ли? – с удивлением спросил Сергей.
– Разбежался! Нужны вы мне триста лет! Посуди сам: сегодня вы оказываетесь на улице. Завтра начинаете воровать. Через неделю вас ловят – внешность больно уж приметная, чулком на голове не замаскируешь. Расспросят вас, как следует – и придут ко мне, чтобы выяснить, почему я не сообщила о безнадзорных сиротках куда положено.
Брат сидел весь бледный. Это отражалось в мониторе видеонаблюдения за спиной у Марго и в экране её телефона, отравленного номером органов опеки.
Марго убрала кнут и снова достала пряник. Заговорила вкрадчиво:
– Вы бы подумали хорошенько. Его даже в одной комнате с вами не будет. И вы можете высказать свои пожелания насчёт девушки, если хотите.
– Хорошо, – разозлился Герман, – тогда как насчёт тебя?
– Что насчёт меня? – не поняла Марго.
– Ну, давай мы тебя трахнем, а он пусть посмотрит. А деньги забирай себе, раз это для тебя так важно!
Последние слова он буквально прокричал ей в лицо.
Марго вскочила. Герману показалось, что она его ударит. Но она не решилась. «Или просто не захотела портить наш товарный вид», – подумал Герман, и его перекосило.
– Значит, вот как ты заговорил, сучонок, – сказала Марго. Лёд в её голосе готов был вот-вот проломиться. – То есть, жить здесь, жрать, дрыхнуть целыми днями тебя не смущало. А как речь зашла о том, что пора расплачиваться – сразу гордость отросла. Видала я таких гордых – под церковью теперь попрошайничают. Хватит с меня! Убирайтесь в свою комнату и подумайте над своим поведением. Неделю вам даю.
Они убрались к себе. Сергей закрыл со злостью сбросил на пол разложенные на матрасе эскизы, чего на памяти Германа никогда не делал.
– Эй, полегче! – вырвалось у него.
– Ты прав. Надо успокоиться и как следует всё обдумать.
Брат опустился на матрас. Тело оставалось напряжённым, плечи свело. Герман хотел их расправить и не смог.
– А что тут думать. Пусть звонит, куда хочет. Что органы опеки нам сделают? – сказал он и сам в это поверил, ведь то, чего Марго хотела от близнецов, казалось жестокой шуткой, городской легендой вроде тех, что любила Лера.
– В детдом засунут, что ж ещё. А дальше что?
– Дальше – интернат для инвалидов. А то ты сам не знаешь, – ответил Герман резче, чем следовало.
Он никак не мог понять, к чему клонит брат, и внутри зарождалась смутная тревога.
– Как ты думаешь, я смогу тогда снова найти нормальную работу?
– А-а, вот оно что. Нас собираются продать, как вещь, а ты думаешь лишь о том, чтобы не расставаться со своим ненаглядным Елисеевым!
Сказав это вслух, Герман остро ощутил жалость к себе и такую обиду на брата, будто тот был заодно с плохими людьми. Сергей с досадой сказал:
– Перестань. Я ведь и о тебе тоже думаю, когда не хочу, чтобы мы гнили в богадельне.
– Давай убежим! Спрячемся!
