– Как хорошо, что ты меня разбудила, – сдавленно сказал Андрей. Он сразу почувствовал, что говорит что-то не то, но с каждым словом становилось только хуже. – Но почему ты встала так рано? Что-то случилось?
– Ухожу.
– Давай я тебя отвезу. Только в душ схожу. Подожди полчаса.
Солнце соизволило заглянуть в окна, и Андрей об этом пожалел. Рассвет был апокалиптически красен.
– Ты не понял, – сказала Елена потяжелевшим голосом. – Я ухожу от тебя.
Грёз помог Елене Георгиевне донести чемоданы до машины и, пока женщина складывала их внутрь, заботливо придерживал дверь. А после вернулся в дом, лёг на диван в гостиной и несколько дней не вставал и ни с кем не разговаривал. С лица так и не сошло дружелюбное выражение, с которым Андрей провожал жену. После захода солнца, проваливаясь в тени, оно напоминало оскал.
Без хозяина дом быстро пришёл в запустение. Одна за другой перегорели лампочки. По углам нарастала пыль, как и кто бы ни убирал, и в итоге все на это плюнули. Спали до обеда, а потом натягивали на себя что попало и заторможенно брели на пляж, чтобы проветриться и хотя бы прийти в себя.
Ни Марина, ни воспитанники не решались прибегнуть к помощи Свечина.
– Вы как сектанты-антипрививочники! Не могу смотреть, как вы гробите человека! – ругался Сергей.
Он насквозь видел, что они боятся, будто доктор заберёт у них Грёза, ввергнет в застенки клиники и залечит до необратимости. Но и сам Свечину не звонил.
Неизвестно, чем всё могло бы кончиться, если бы однажды дом не встретил их вымытыми до блеска окнами и полами. Из ванной выглянул чисто выбритый Грёз. Он как ни в чём не бывало пожелал всем доброго утра и предложил близнецам прокатиться.
Герман понял, что настало время для разговора.
– Сходим в кино? – предложил Грёз, когда машина выехала со двора.
– Не хочется что-то, Андрей.
– Тогда в кафе? Или просто погуляем? – не сдавался он.
– Да ну…
– Может, машину тогда помоем?
– Ну, это можно, – согласился Герман.
Они уехали за город, туда, где земля, расступаясь, исторгала немного воды, натаскали её бутылками и облили машину. В разводах пены красавица с капота выглядела русалкой. Лишь сейчас Герман разглядел в ней черты Елены Георгиевны, прямые и светлые как лучи. Наверное, так она выглядела в мечтах Грёза в то время, когда ещё не была его женой.
У близнецов замёрзли руки и покраснели даже под ногтями. Заметив это, Андрей объявил перекур. Они сели в машину. Грёз включил печку и радио. Заиграло ретро.
– Скоро мне придётся уехать, – сказал Грёз.
– Надолго? – в растерянности спросил Герман.
– Может, даже навсегда.
Герман почувствовал себя обманутым.
– Я-то думал, мы ещё можем стать семьёй, – сказал он. – А ты притащил нас сюда и теперь бросаешь. Как это на тебя похоже! Но почему?! Почему ты снова куда-то едешь?
– Потому что мне надо закончить то, что я начал задолго до нашего знакомства. Потому что я уже проходил свидетелем по делу об информационных преступлениях. Потому что моя точка доступа затварена, а значит, пользоваться ею опрометчиво.
Герман поднял глаза на Грёза и осёкся. Тот смотрел прямо на него, без намёка на косоглазие.
– И потом, я же не сказал, что собираюсь ехать один, – примиряюще сказал он.
– Андрей, если ты собираешься заниматься тем, о чём я думаю, то это не лучшая идея, – сказал Герман как можно серьёзнее. – Ты знаешь, что это может быть опасно? Люди даже пропадают…
В этот момент он любовался собой. Хотя на самом деле ему очень хотелось согласиться на всё, что бы ни предлагал Грёз.
– По-твоему, я их ем, что ли, этих людей? Ходят слухи, что они до сих пор где-то в Эйфориуме.
– В таком месте или состоянии, которое даёт власть над памятью и субъективным временем, – припомнил Герман. – Сказки, для тех, кто боится признавать очевидное. Нет-нет, никто не сел в тюрьму и не пропал без вести. Они просто перенеслись в волшебную страну.
– Ты когда-нибудь слышал о том, как во время отладки Эйфориума тестировщики что-то не поделили? Один из них оказался эйфотворящим. Он надавал остальным в «лягушатнике», и у них появились синяки. Настоящие синяки, понимаешь, Герман?
– Я тоже слышал кое-какую историю, – вставил Сергей. – У нас в детдоме был парень с родимым пятном на пол-лица. Он говорил, это из-за того, что когда его мать была им беременна, она испугалась пожара.
– Спасибо за прекрасный пример, Серёга. Это только подтверждает мои слова… А время? Даже не скрывается, что ускорять и замедлять его – обычная практика в Эйфориуме. В полтора, в два раза, но почему не больше? Кто это сказал?
– С памятью всё равно ничего не поделаешь, – заспорил Герман. – Даже те, кто переживал амнезию, не могут её воспроизвести. Невозможно вспомнить то, как ничего не помнил. Это все знают!
– Кто тогда воспроизвёл полёт? – с непонятной интонацией спросил Андрей.
– Откуда мне знать. Птицы, наверное.
– Животные эйфонесовместимы. Не та нервная система.
Герман промолчал. Летать в Эйфориуме получалось так же естественно, как дышать, и Герман никогда не задумывался над тем, как это выходит.
