– Короче, если ты не можешь себе чего-то представить – это ещё не значит, что этого не существует, – подвёл итог Грёз. – Мы живём в мире, где спецслужбам давно доступны техники манипуляции памятью. А фармакология, а гипноз? Возможности мозга не изучены до конца. А ты говоришь, будто есть что-то невозможное, и где – в самом Эйфориуме. Как будто есть сила могущественнее воображения.
– Это всё, конечно, хорошо, но у меня вопрос. Нельзя ли вообразить кучу денег, чтобы она появилась в реальности, как те синяки? – поинтересовался брат.
Грёз смешался.
– Ну… нет, конечно, но…
– Нет-нет, я хотел узнать только это, – остановил его Серёжа и вздохнул: – Опять весь шум из-за мнимых величин.
– Вот именно, – поддержал Герман. – К чему этот разговор? Абсолютной власти над временем и памятью не бывает даже в Эйфориуме. Иначе бы каждый…
Он запнулся. «Я бы придумала себе жизнь с нуля. Это была бы хорошая, чистая жизнь. А потом – увеличила субъективное восприятие времени во много раз и запретила автоотключение», – вспомнил он.
– Я был одним из первых выворотней в русскоязычном сегменте Эйфориума. И я единственный из них, кто остался на свободе. Извини, тебе не кажется, что это перебор – учить меня, что там бывает, а чего не бывает? Но ход твоих мыслей мне нравится. «Иначе бы каждый хотел заполучить эту власть» – ты же так хотел сказать?
Фраза повисела в воздухе и растворилась. От неё веяло безумием… но Герман уже успел подумать: «И я тебе в этом помогу».
В Оазисе не было никого лучше Германа, и если существовал хоть один шанс прожить хорошую, чистую жизнь – не настоящую, но лучше настоящей, он должен был попытаться.
– Если это имеет значение, – добавил Грёз, – Лера тоже в деле. Ты не подумай, ей не придётся снова сбегать. По согласованию с психологом и лечащим врачом она едет на курсы… какие-то там курсы, я не вникал. Мы сможем объединить наши усилия.
Это бы довершило дело, но заговорил брат. Каждое его слово больно вонзалось в Германа:
– Прежде чем ты продолжишь, Андрей, придётся кое-что прояснить. Герман не один, если ты не заметил. Есть ещё я. И я своего согласия давать не собираюсь.
Мысли дрожали и путались. Герман полез за колодой карт, чтобы предложить брату разрешить спор привычным способом, но рука вышла из-под контроля и вышвырнула карты из машины – на сбрызнутые водицей камни, где их сразу растащил ветер.
– Герман, речь не о том, кто из нас пойдёт в магазин! Так не делается! Приди в себя!
– Послушай… – начал Герман.
Сергей закричал:
– Нет, это ты послушай! Ты завязал. Ты сам так говорил, и я тебя за язык не тянул! Нравится тебе Эйфориум, так подключайся и сиди там хоть сутки напролёт. Я потерплю! Я всю жизнь терплю! Только не влезай больше ни во что, хватит! Хватит уже, Герман!
Окончательную точку поставил спокойный голос Грёза:
– Ты бы прислушался к брату, Герман. Он ведь прав.
– Прав он, как же! – вспыхнул Герман. – Разве можно решать за нас обоих? Кто ему дал такое право?!
– Ему нельзя, а тебе, выходит, можно?
Город лежал в низине, окутанный туманом, похожим на испарения сухого льда. Герману хотелось сесть за руль, разогнать машину и всё закончить. Он не понимал, как жить дальше, и ему никогда особо не нравилось жить.
«Зачем даже пробовать, если итог известен заранее?», – шепнула Лера из закоулков памяти. Если бы только у них было больше времени, Герман смог бы её переубедить.
– Но это не значит, что мы не поедем вместе, Герман, – сказал Грёз. – Я слышал, приближается мероприятие, на котором очень хочет присутствовать один наш общий знакомый…
– Спасибо, что вспомнил, – буркнул Серёжа. – Я польщён.
– Есть ещё кое-что. Одна проблема. Откройте-ка бардачок.
Прямо в руки близнецам вывалились два прямоугольника из лощёной бумаги, на которых мутно переливались водяные знаки в форме черепов. Брат прерывисто выдохнул.
Это были пригласительные на шоу Кукольного театра.
Над замёрзшим заливом возвышался театральный шатёр. Изображённые на нём силуэты отражались во льду. Если прищуриться, то казалось, будто это просвечивают сквозь лёд утопленники, колеблемые тёмной водой.
– Ну что, поищем Гастролёра? Или нет, лучше я ему позвоню, – предложил Грёз.
Сергей полной грудью вдохнул сухой северный воздух, по которому, как ни странно, скучал.
– Ещё чего. Найдём, куда он денется.
– Как хочешь. Вообще я о вас подумал. Что вам будет неприятно всё это видеть снова.
– Раньше надо было думать.
Машину оставили на берегу. Чтобы добраться до Кукольного театра, за отдельную плату можно было нанять запряжённые собаками сани с полозьями, как два ятагана. Так и поступили.
Первые зрители, пешие и санные, спешили на поиски билетной кассы. Возле проруби на корточках сидела сестра Кукольника. Сергей узнал её со спины. В проруби, высунув беззубую пасть, шевелилась крупная рыбина. Усыпанная пайетками, жёлтая, она изображала то ли золотую рыбку, то ли сказочную щуку. Рядом томились в ведре её сородичи, и стоял баллон краски для боди-арта.
