– Почему ты не хочешь просто выслушать? – с досадой спросил Сергей.
– Да потому что ты был прав насчёт меня, парень! Ошибся лишь в одном – что решил, будто я собираюсь демонстрировать вас за деньги. У меня был другой расчёт.
– Наш идентификационный химеризм, – сказал Сергей и удивился тому, что смог это выговорить. Что вообще смог это вспомнить.
– Верно. Я был настолько одержим своей целью, что… Короче, неудивительно, что в конечном итоге у меня не осталось ничего, кроме неё. Есть в этом какая-то высшая справедливость, не так ли?
– Не знаю. Нет. Ты заслуживаешь того, чтобы у тебя всё было хорошо, – волнуясь, сказал Серёжа.
На лицо Грёза наползла тень. Он отогнал её взмахом ресниц.
– Не-а, не заслуживаю я ни черта. Вас я тоже не заслуживаю. Я видел, какая сумма указана в расписке. Она совпадает с той, что поступила на мой счёт от анонимного благотворителя вскоре после вашего побега. Только одного не могу понять – если вы с самого начала собирались мне помочь, зачем тогда было пытаться меня грабить?
Грёз подвёз близнецов к театру, где сегодня стартовала Неделя моды, пожелал удачи и отправился на квартиру, снятую Лерой, которая приехала несколькими днями раньше. Герман с тоской проводил машину взглядом.
Тоска тут же встретила радостное, фонтанирующее сопротивление. На близнецов налетел Шура Елисеев в ослепительно-белой рубашке с манжетами, испачканными пеплом. Присмотревшись, Герман понял, что это нарочный фабричный окрас. В руках у Шуры была заткнутая полотняной салфеткой бутылка шампанского.
– Какой же ты красивый, засранец, – с восторгом сказал Герман. – Ненавижу тебя!
– Как вам тачка? – довольно спросил Шура.
Он кивнул на припаркованную у театра машину, новенькую, японскую, цвета морской волны – не банального сине-зелёного оттенка, который обычно впаривают под этим названием. Нет, цвету хватало прозрачности и глубины, и электрические отражения плыли по нему, как огни с другой стороны бухты. Имея такого брата, Герман кое-что понимал в цвете.
– Это я купил! В кредит.
Герман в замешательстве посмотрел на Елисеева, на машину и снова на Елисеева.
– Тебе дали кредит?!
– Это же автокредит. Их всем дают, – небрежно ответил Шура.
– Просто понимаешь, когда мы только познакомились, ты даже ногти на правой руке сам не подстригал, это делала Даша. Потому что раньше этим занималась твоя личная маникюрша, и ты не справлялся. И вот – ты берёшь и покупаешь машину!
– А что, дела идут так хорошо? – вмешался Серёжа.
– Идут, да, – расплылся Шура в мечтательной улыбке.
– Что ж ты молчал, я весь извёлся!
– А надо было, чтобы ты забрал свою долю и уже не вернулся? Ага, сейчас! Клянусь, ещё раз вздумаешь смыться, и я все твои шмотки отправлю на помойку. Даже то, что сам ношу, – Елисеев рванул рубашку на груди в знак серьёзности намерений, – сниму и швырну тебе в лицо!
– Для этого тебе придётся раздеться полностью, – заметил брат.
– И разденусь! Что, думаешь, мне слабо?
– Только не здесь, пожалуйста. Представь, что о нас подумают.
– Подумают они… Как будто в этом городе кто-то умеет думать, кроме тебя, – фыркнул Шура, и его передёрнуло от холода. – Ой, пацаны, я сейчас околею. Пойдём скорее, а? Тем более, там давно всё началось.
Вход охранял мужчина в форме. В его глазах и углах рта, стиснутого так сильно, что не видно было губ, таилось снисходительное безразличие. Кого только охранник тут не повидал, близнецы его не удивляли.
Сергей отдал ему оба телефона и прошёл через рамку металлодетектора. На его зов отозвался разъём нейроинтерфейса, и охранник проверил его наличие. Наконец, на запястье появилась ультрафиолетовая печать, допуская близнецов в благоуханные чертоги.
Здание театра пахло, как разворот женского журнала, и ошеломляло размерами. Казалось, крикни в глубину этих высоких коридоров – и эхо выбьет окна изнутри. По холлу стлалась музыка, просачивающаяся под двери зала, где шло дефиле.
Шура отвёл близнецов в гримёрку.
– Ой, мамочки! – крикнул кто-то, и раздался визг радости.
Он оглушил и сразил Германа. Раскинув полные руки, надвигалась Даша. Елисеев и исполнил несколько танцевальных па, едва не разбив одной из моделей лицо бутылкой. Шуру поймали и усадили в кресло для сушки волос, которую он немедленно включил, чтобы согреться.
– Даже не знаю, чему я рада больше, – прочувствованно сказала Даша, расцеловав Серёжу в обе щёки, – что снова вижу тебя или что мне больше не придётся руководить этими стервами.
– А мы-то как рады, – послышался вредный голосок Ольги.
Она сидела в стороне от всех, вполоборота к зеркалу, и поправляла накладные ресницы. Спрыгнув с туалетного столика, она подошла к близнецам и повернулась спиной. Рукав стекал с плеча девушки, вспыхивая и переливаясь под лампами – разошёлся шов.
– Сделай что-нибудь, – сказала Оля.
Сергей попросил:
– Дайте кто-нибудь иголку с ниткой.
Дотронувшись до девушки, он укололся и выронил иглу. На пальце выступила кровь. Брат прижал его к губам, унимая боль.
