Тополиной пушинкой на свету блеснул паук-плетельщик. Герман непроизвольно поймал его на ладонь и потянул осторожно, чтобы натянутая паутина не отпружинила вверх. Манипулируя пауком, как компьютерной мышью, Герман одним движением соединил края ткани и, к собственному удивлению, запечатал шов.
Гомон в гримёрке унялся. Все посмотрели на Германа с огромным любопытством.
– У тебя ведь обе руки левые, – высказала общее мнение Ольга. – Сергей об этом говорил, и мы все так считали. Как у тебя получилось?
– Я нечаянно, – признался Герман.
Его слова встретили дружелюбным смехом и снова зашумели, засуетились, словно разноцветные фрагменты в калейдоскопе, словно этот калейдоскоп треснул. Когда Даша, наконец, вытолкала моделей за дверь и вышла следом, укатив навьюченную нарядами вешалку, Герман вздохнул с облегчением.
– Пошли, – сказал Шура. – Я место для вас присмотрел. Всё увидите.
Сергей печально соскрёб с носка ботинка липкий страз.
Елисеев привёл их в аппаратную комнату. Там, в несгораемых недрах, куда не проникал солнечный свет, ведал мониторами и переключателями единственный сотрудник.
– Конечно, пусть заходят! Всё не одному тут торчать, – воскликнул он и обернулся от экранов.
Звякнули, следуя повороту головы, спутанные медальоны – знаки принадлежности к разным субкультурам. Перед глазами у Германа пронеслись железнодорожные пейзажи, в которые он въехал прямиком из наркотического дымкой леса.
– Рад тебя снова видеть, – сдержанно сказал Герман. Он уже ничему не удивлялся.
– О, какая встреча! Взаимно, братишка, взаимно. Да вы берите стул, присаживайтесь. Мне тут не с кем словом перекинуться. Нет бы кто-то заглянул, спросил – ну как оно, Лёха? Козлы важные! У меня тут, между прочим, электрический щиток. Вот возьму и обесточу им весь праздник.
Подиум, красный и с мокрым блеском, выдавался вперёд, как язык: дразнил. Справа потухла подсветка, и один за другим отключились параллельные ей софиты. Подиум зачерпнул темноту.
С отрешённостью перекликающихся в глубинах Эйфориума администраторов женский голос объявил коллекцию «Siammetry». Наверное, по основному роду деятельности ведущая была аукционист или секретарь суда. Герман мог с лёгкостью представить, как она объявляет лоты или произносит «Слушается дело…».
Включились электронные табло над подиумом, показывая одно и то же – псевдоним брата, записанный латиницей и через о-умлаут. Герман рассмеялся.
– Что за выпендрёж!
– Закрой рот, – сердито приказал брат и подсел к мониторам.
На подиум ступила модель – кажется, Илона. Она шла, наполовину утопая темноте, почти как на промо-фото, и когда выполнила разворот, Герман увидел с обратной стороны совсем другую девушку – пожалуй, Сюзанну. Что за фокус?..
Но никакого фокуса не было. С накрашенными по-разному глазами, с волосами зачёсанными на одну сторону или разделёнными на пробор и уложенными противоположно – справа гладко, слева локонами, модели демонстрировали одежду, скроенную из разных половин.
Кто-то расправился с Серёжиной коллекцией, пристрочив как попало – ассиметричную юбку к балетной пачке, куртку с шипами к свободному, светлому, веющему умиротворением кардигану с капюшоном-«коброй». Кто-то порвал джинсы и чулки, затянул шарфы скользящими петлями.
Герман не сразу понял, что это не ошибка и не вредительство. Именно в таком виде коллекция задумывалась изначально.
– Обалдеть, – сказал он.
– И не говори, – поддержал Лёха. – Приходит же каким-то больным такое в голову…
– Так уж случилось, что это пришло в мою больную голову, – сказал Сергей. – Так что, может, вы оба замолчите и дадите посмотреть спокойно? Хорошо?
Он нервно закинул ногу на колено и выпил шампанского, забытого Шурой. Герману потеплело и похорошело.
– Нет, ну вообще нормально вышло, – заговорил Лёха после сконфуженной паузы. – Вы не видели, а тут была одна… Юбка как пакет, мотня волосатая просвечивает…
Он с неодобрением покачал головой, как будто модель надела прозрачную юбку по собственной инициативе.
Проектор бросал на подиум панорамы разрушенных ядерным взрывом городов. Ржавые отсветы ложились на лица моделей, обутых в прозрачные туфли, будто ступающих на цыпочках по воздуху.
Замыкающей шла Ольга, прекрасная и холодная, как рассвет на Сатурне. За её спиной оживали софиты. Модели застыли в тех позах, в которых их застал свет.
Зал занялся шумом. Заговорили все и сразу. Одно и то же имя переходило из уст в уста, впитывалось в динамики, доносилось по коридору до аппаратной – и это было имя, которое Серёжа взял себе. «Grös», – отображали табло.
– Им что, не понравилось?.. – растерялся брат.
На подиум взобрался Шура. Его смело оттуда хором протестующих голосов.
– Конечно же, понравилось, – с уверенностью сказал Герман. – Они ждут, что ты к ним выйдешь.
Лёха выжидательно забарабанил пальцами по столу.
– Я не пойду, – испугался Сергей. – Как вы себе это представляете? Да и потом, я не хочу, чтобы нас фотографировали. Репортёры…
