Упираясь широко расставленными ногами в лёд, Глеб смотрел, как в небо всходят оскаленные китайские фонарики. Они не радовали Глеба. Ничто его не радовало, едва касалось краем, прежде чем сгореть в топке его души – ненасытной, сколько бы он туда ни подбрасывал.
Глеб родился глубоко недоношенным и очень больным. Его лёгкие не раскрылись, бесполезные, как проколотые шарики. Мать от него отказалась. Ему лучше было бы умереть.
Первый год жизни он провёл, пронизанный зондами, не зная другого тепла, кроме искусственного – и впоследствии неосознанно стремился к тому, чтобы повторить это состояние. Глеб страдал, как говорили в старину, царской болезнью, и всегда немного гордился, что его подтачивает нечто утончённое, а не скотский мещанский ВИЧ.
Глеб рано понял, что отличается от остальных, что он умнее и заслуживает большего, чем все они. Ничего хорошего это не принесло. Все его желания не сбывались либо оборачивались против него. Обретённая семья оказалась сборищем уродцев. Потеря девственности закончилась разрывом уздечки, кровотечением, реанимацией. Несколько лет он бился над взятием вершин Эйфориума, пока до Глеба не дошло, что он – всего лишь обслуга, хоть и высокооплачиваемая, вынесенная для пущей конфиденциальности за пределы страны.
Тогда Глебу стало нечего желать. Осталось лишь смутное влечение к чему-то, что было бы достойно его блестящего ума.
Светало. Невдалеке перебрехивались собаки. Поиски не увенчались успехом. Погоня возвращалась ни с чем.
Скривив губы, Глеб развернулся и ушёл. Взметнулись створки малого шатра и опали за спиной.
За занавеской дышали ненастоящим теплом и сырой духотой походные печки. Сев к ним поближе, Глеб достал засаленный футляр старого образца. Закурил. Ткнул в экран фи-блока, вызывая изображение детдомовского двора – постылого, как и это место, будто оно трижды проклято! Глеб не принимал душ уже три дня, а не спал в нормальной постели и того дольше. Ему начинало всё это надоедать.
Гена на записи двоился, дробился, окаймлённый траурной аурой, от чего перед глазами вертелись чёрные круги. Глеб на него не смотрел.
Он не отрывал взгляда от нового любимчика Косоглазого, хоть и не узнавал под личиной. Глеб выяснил о нём всё, что мог, включая идентификатор, угодивший в серые силки, незаметно расставленные в «кармане».
В шатёр ворвались неудовлетворённые погоней собаки. Они ворчали, стряхивали морось, тыкались в разорённую бельевую корзину. Глеб их терпеть не мог.
– А ну пошли вон! – закричал он и замахнулся на собак.
Вошедшая следом Мила взглянула исподлобья.
– Собирайся. Мы уезжаем, – сказала она.
– Нет, я остаюсь, – не скрывая раздражения, ответил Глеб.
– Обещают потепление, – объяснила женщина и посмотрела на него, как на умалишённого.
– Я остаюсь в этом городе, понятно?!
– Мы так не договаривались.
То, что было нарисовано у Милы вместо лица, ничего не выражало. Глеба затрясло, задёргало.
– Тебя это не касается! Я договаривался не с тобой! Что ты лезешь?! Я не могу работать, когда ко мне всё время лезут и стоят над душой!
– Договор был такой, что ты добудешь близнецов и кучу денег впридачу. Но у нас до сих пор ни близнецов, ни денег, потому что тебе заплатили вперёд. А теперь и младенец куда-то запропастился.
