– Это тебе за рвение, Ида ханум. Впредь мы так тебя будем называть.
Абрикосовое дерево деда было во сне даже красивей, чем в жизни. Здоровенный ствол симметрично разветвлялся скрытыми яркой листвой ветвями, которые образовывали идеальную полуокружность кроны. Ветви, что справа, искрили солнечными лучами. Те, что слева, утопали в тени. От дворового открытого очага шел дед – красивый, с длинными белоснежными волосами до плеч, хотя стриг их всегда ежиком. На нем была белая выходная сорочка, а брюки, как обычно, заправлены в сапоги. Дед подошел к дереву, взял крепкий ореховый посох, что стоял некогда у входа в хлев, и изо всех сил размахнулся. Сперва он ударил по краю затененных ветвей, и Ано удержалась. Потом набрал воздух в легкие и изо всех сил бабахнул по тем, что повыше. Но Ано и тут сумела крепко уцепиться. Дед колотил, колотил, но напрасно.
Он обессиленно сел в изножье ствола и схватился за голову.
– Оффф, гитем воч, инч анем[83]… Ано, ай Ано, что же ты наделала? Что ты с нашим деревом наделала? Вай мез[84], вай мез… Ты же, сидя на ветке, корень точишь. Вай мез… Что с корнем делает, тварь проклятая, а? Что с корнем творит, а? – обратился он к кому-то сбоку, невидимому. – У нас, у Мардукянов, теперь одни калеки и сироты будут рождаться! Вай мез…
И, прислушавшись к совету того, кто был невидим и неслышим, легко встал, подошел к очагу и поджег аккуратно сложенные полешки. Языки пламени взмыли круто вверх, дошли до солнца. Потом осели, и из очага заструился тонкий фиолетовый дым. Он уходил все выше в самое небо, и распространял вокруг нежный запах жасмина. Абрикосовое дерево стало медленно разворачиваться, как гимнасты делают сальто. И вот уже оно стояло, упершись все такой же полукруглой кроной в землю и не придавив ни листочка. А древние заскорузлые корни устремились вверх, как антенны неведомой связи.
Дед взялся за посох поудобней и нанес сокрушительный удар по ветке, на которой притаилась Ано. Ветка устояла, но Ано не выдержала, спрыгнула и опрометью бросилась за дом.
– Пошло дерево к Богу жаловаться на топор, а Бог сказал: «Рукоятка-то у топора – деревянная», – махнул рукой дед и крикнул вдогонку так, что первые слова отозвались эхом:
– Ты – моя кровь, дитя моего сына…
– Ты моя кровь… ты – моя кровь… – повторило эхо.
– Значит, это мои грехи сотворили тебя такую, – убеждённо продолжил дед и эхо подхватило:
– Такую, такую…
Дед встал, обернувшись лицом к дереву и разведя руки:
– Дерево предков, вся моя живая и неживая родня, вот стою я перед вами с повинной головой. Простите меня, дурака. Уж я от дерева больше не отойду ни на шаг, буду оберегать и охранять его, как вы оберегали и охраняли… Племянники и племянницы мои молодые и пожилые, дочки мои одинокие, вся моя живая родня! Спешите делать добро, чтобы не иссяк наш корень. Питайте нас живой энергией своих добрых дел, будьте счастливы и делайте счастливыми всех вокруг, чтобы не иссякли у нас здесь силы, чтобы хватило их помогать вам в трудную минуту. Спешите, родные мои, спешите каждый день.
Рано утром ее поднял горилла Османа. В номере пахло очистителем воздуха и марихуаной. Она послушно выпила протянутый стакан с алкозельцером и прошлепала в душ. Зубы почистила, стоя под душем и не выпуская из поля зрения висящую на крючке одежду с припрятанными деньгами. Ага, там у нее целая прорва американских денег, а зовут ее отныне Ида. Как ту кривляку-дачницу. Фиг у нее есть пять тысяч в трусах, у задавалы проклятой! Ну, я теперь им покажу – всем покажу! Сняв одежду с крючка, с отвращением заметила на ней пятна рвоты и прошлепала обратно, мокрая и голая, к перекочевавшим в этот номер баулам.
– Allah, Аllah[85], – только и выговорил горилла, глядя, как она нагишом склонилась над баулами, поворошила в них, выбрала блузку, юбку, лифчик и трусы и тут же, при нем, натянула на себя. Вернулась в ванную. Конверт с деньгами передислоцировался из вчерашних трусов в новые, но, прибавив в объеме, стал рельефно проступать сквозь одежду. Тогда она выпустила полы блузки, но и это не помогло. Ну что ж, не дразнить же гориллу по новой. Равномерно разделив свои заслуженные пять тысяч баксов на три пачки, она завернула их во вчерашние трусы и заткнула за новые. Теперь был полный порядок!
В 8:00 они были уже на аэродроме с маленькими самолетами, где Осман Бей со своим гадючим кейсом молча улыбнулся ее округлившейся талии и поднялся следом за ней по трапу самолета.
