Так у курдов появилась своя знахарка. А ее брат, записанный со слов соседей по всем известной бабушке-целительнице, стал Паргевом Паравяном и оказался в приюте для армянских сирот на уже независимом от османов греческом острове Корфу. Весь остров был временно превращен в огромный сиротский дом, где различные международные миссии разместили целых тридцать тысяч спасенных армянских малышей. Всего было выкуплено у турок сто тридцать две тысячи сироток – по доллару за пару, и выкупало правительство США для сохранения ценного для человечества армянского генофонда, но никак не для армянского государства.
Корфу – это было совсем недалеко от исторической и географической Армении. Не пали еще, как в карточном фокусе, все империи одна за другой, за исключением авторов фокуса, владевших Британской империей. Не начался фокус переименований и переиначиваний всего и вся. Так что Тавр все еще назывался Армянским Тавром в географических картах, да и Армянское нагорье не было ещё переименовано в Анатолию или Переднюю Азию. И вообще назначенный Лигой наций арбитром по армянскому вопросу американский президент Вудро Вильсон уже подготовил, подписал и поставил печать США на плане создания Малой Армении площадью в 160 000 квадратных километров. План включал 189 страниц текста и 152 страницы картографических приложений, где была отмечена каждая дорога, каждая высотка и впадина границы между Турцией и Арменией, включавшей населенные армянами Ванский, Эрзрумский, Битлисский и Трапезундский вилайеты бывшей Османской империи. А от Российской империи – Карскую и Ереванскую губернии, включавшие в том числе Карс, Ардаган, равнинный и нагорный Карабах, Нахичевань, Сурмалинский уезд и, понятно, – гору Арарат. Это была Армения от моря до моря, как её именовала Лига наций. И договор на основе плана подписали турецкое правительство и правительство Армении. А являвшееся в то время единственным легитимным органом России Временное Правительство подтвердило независимость двух своих имперских провинций – Финляндии и Армении – на Парижской конференции 1920 года. 22 ноября 1920 года – дата вступления в законную силу Плана Вильсона. 29 ноября того же года – красный день календаря до самого 1991 года. Это день советизации Армении.
Были ли Лёва Бронштейн (Троцкий) и Мойша Кемаль (Аттатюрк) любовниками или очень близкими друзьями до гроба – отдельный вопрос, имеющий непосредственное отношение и к Армянскому вопросу. Но ответ Кемаля на прямой вопрос Нури Чонкера (Nuri Conker) для прессы по поводу своего происхождения таков: «Некоторые обо мне говорят, что я еврей, потому что родился в Салониках. Но не надо забывать, что и Наполеон был итальянцем из Корсики, хотя умер как француз и как таковой вошел в историю». (For me as well as some people want to say that I’m a Jew – because I was born in Salonica. But it must not be forgotten that Napoleon was an Italian from Corsica, yet he died a Frenchman and has passed into history as such.). И он был прав: придумавший на костях греков и армян новообразование «Турция» выпускник иудейско-суфийской школы Шабтая Цви дёнме[91] Мустафа умер как турок. Хотя если честно, турки его люто ненавидят.
Это был Таиланд, страна огромных деловых успехов. Страна его первой и последней любви зрелого мужчины к юной красавице-китаянке. Отсюда уже в сорок лет он увез её к себе, во Францию, в Лион, где родились и выросли оба его сына. Спустя годы, привез прах жены, чтобы похоронить у неё на родине, да так и остался. Вот уже двадцать лет он жил в этой резиденции на берегу Сиамского залива, лишь изредка наезжая в Европу.
Кабинет был с международный вокзал, основательный и, как здесь принято, роскошный, с золочёными ручками дверей, золотыми обрезами старинных книг в резных стеллажах и солидной коллекцией картин и бюстов с временным разлетом в добрых двести лет. Хозяин давно вырос, точнее, усох от установленного в кабинете бронзового изваяния сорокалетней давности, где он был отлит с гривой кучерявых волос, выпуклыми губами и пронзительным взглядом прирожденного аналитика.
Оба сидели на краешках огромных кресел друг против друга: девяностодвухлетний хозяин кабинета Паргев Паравян и семидесятилетний журналист Леонард Сэмюэль. Оба худенькие, тщедушные, с крупными носами и одинаковыми карими глазами, которые, однако, смотрели на жизнь совершенно по-разному. Старенький был вспыльчивым, как порох, и убежденным оптимистом. А тот, что дожил до седин, но по возрасту годился ему в сыновья, – терпимым к человеческим слабостям, но глубоким пессимистом. Хотя оба имели основания быть пессимистами, так как потеряли родителей и всех близких родственников в раннем детстве. И наоборот – оба имели право быть оптимистами, так как несмотря на всё, выжили и даже добились успеха. Но, встретившись, они дурачились как мальчишки.
Надо признать, что в настоящий момент у Паравяна действительно было больше оснований для оптимизма, так как ему невероятно везло в нарды.
