– То есть Гитлеру можно вменить и плагиат, – усмехнулся Леонард.
– Главное, что можно вменить и турецкому султану Абдуль-Гамиду, и сменившему его Кемалю Ататюрку, и молча наблюдавшим за этим Германии и Австрии, и англичанам, обменявшим свое молчание на обладание Кипром и нефтеносным Каспийским берегом, и повторившему турок Гитлеру – нарушение промысла Божия. Ведь Творец создавал народы неспроста. Каждый народ имеет свою миссию на этом свете. Народы – как камни в здании человеческой цивилизации: разные, но необходимые для стойкости, красоты и удобства конструкции. Убери один – и здание ослабнет. Убери народ древний, обогативший мировую культуру, а значит – краеугольный в фундаменте, и вся красота отстроенного здания окажется временной: перекосится и рухнет от бурь и землетрясений. Два удара – я имею в виду мировые войны, Ленни, – человечество худо-бедно пережило. А третий? Ведь не выдержит. И не потому, что появились новые виды вооружения, а потому, что твои турки при молчаливом согласии Запада и в дальнейшем Гитлер, задним числом попытались изменить проектно-сметную документацию, автор которой – сам Господь Бог. Ослабили фундамент, сильно ослабили…
– Ты прав, Паргев, – поднял глаза от блокнота Сэмюэль, – и здесь я опять углядываю положительную миссию турок. Она состояла в предупреждении человечества, в демонстрации ему Зла геноцида, которое должно было быть своевременно осуждено и наказано во избежание новых трагедий. И здесь мне есть в чем упрекнуть армян: если бы вы в свое время сумели добиться всемирного осуждения этого зла, то, возможно, мы бы избежали той же участи. Но что твоему народу не удалось, моему – удалось. Десять – ноль! – провозгласил он, и если бы счёт «твой народ – мой народ» заносился друзьями в гроссбух, то он бы выглядел внушительней, чем счет игр в нарды.
– Так ты про Зигеля хочешь слушать или нет?
– возмутился проигрышу Паравян.
– Я весь внимание, – улыбнулся Леонард и в доказательство поёрзал в кресле, чтобы удобнее устроиться.
– Вот что рассказал мне Менахем со слов молодого Ипекчяна:
«Армяне пошли искать своих мертвецов, чтобы честь по чести их похоронить, и семья Ипекчяна нашла его живым, но тяжело раненным в грудь, вынесла из-под тел и спряталась вместе с ним в горной деревне, куда турки еще не дошли. Дети у него были – мал-мала-меньше, а старшим был десятилетний Арамаис. И отец дал ему как старшему последние наставления, и в том числе – вернуть долг старому Зигелю из спрятанной в доме заначки. Потом турки нагрянули в деревню, закололи и без того умиравшего отца. Была резня и высылка населения и этой деревни, и мальчику не удалось вернуться в свой дом и найти спрятанные деньги и золото».
– Это ж сколько денег и золота нашли турки в армянских домах после массового изгнания! – поднял глаза от блокнота Леонард Сэмюэль.
– А как же. Армянские жилые дома и предприятия, имевшееся в них имущество и спрятанные по углам дворов сокровища стали стартовым капиталом для большинства преуспевающих ныне семей Турции. У них даже военный аэродром Инчерлык создан на угодьях двух армянских поместий, ты себе можешь представить? А дворцы? Ты знаешь, сколько там осталось шедевров архитектуры, которые они показывают зарубежным экскурсантам как собственное наследие? Но, в отличие от случая с евреями в фашистской Германии, вандалов-экспроприаторов не наказали ни союзники, ни Бог.
Тема опять грозила уйти в боковую ветвь препирательств, и журналист мудро подтолкнул:
– А что случилось потом с тем мальчиком?
– Вся семья погибла, сам Арамаис чудом выжил и попал в приют для армян-сирот в Ливане. Оттуда в пятнадцатилетнем возрасте уехал в Европу, выучился на инженера-нефтяника и поступил на работу в компанию «Шелл». И в свой первый же отпуск приехал в Алеппо, чтобы разыскать Зигелей. Но к тому времени отчаявшийся дождаться своих заимодавцев и давно закрывший финансовый бизнес отец Менахема пять лет, как уничтожил приходно-расходные книги!
– Ну-ка, ну-ка, как же поступил старый еврей? – заинтересовался Леонард.
– Так, как поступают люди чести. Но сам Менахем был ещё молодым, а дури в голове у молодых много, сам знаешь, да?
Паргев, в силу разницы в возрасте, считал семидесятилетнего Ленни молодым, и тот кивнул ему в знак согласия.
– И он сказал отцу, – продолжил Паравян:
«Раз уж ты уничтожил книги, а этот парень готов платить, давай нарисуем ему кругленькую сумму!» А отец ответил: «Типеш ты еще, Мойша, и ничего не смыслишь в порядочности юноши, который приехал из сверкающего Парижа в наш занюханный Алеппо только для того, чтобы исполнить последнюю волю давно умершего отца». И отказался получать деньги от сына заимодавца, которого он уже и не помнил. Но Арамаис Ипекчян настаивал, так как иначе воля Карапета осталась бы неисполненной, а его приезд – абсолютно безрезультатным. И старый Зигель согласился взять у него нормальную сумму, а Мойше наказал: «Во-первых, запомни этот пример сыновней верности и порядочности. А во-вторых, держись в бизнесе армян: они не подведут».
– Ну конечно, – улыбнулся Ленни, – и что, так он и поступал?
