А опробованными были эти путешествия для жителей армянского Вана, которые еще задолго до Саргона шили из кожи лёгкие, как современные надувные бассейны, лодки, укладывали в них товар и преспокойно спускались по течению реки Тигр прямо на юг Месопотамии. Здесь они сбывали товар, в том числе и разобранную на детали лодку, покупали местный, навьючивали его на тягловый скот и возвращались восвояси.
Даже если бы среди ваших знакомых было немного армян, всё равно среди них нашелся бы хоть один Тигран. А корни его имени уже много тысячелетий утопают именно в медленных водах величавой реки Тигр. Вот по этому испытанному пути и приплыл будущий аккадский царь в город Киш, где был усыновлен и наречен именем Саргон. Если рассматривать имя как двукорневое, то первый – «Сар», знаем, – вершина горы (той самой, где жил дядя?), а вот второй корень, судя по различным источникам, был, скорее всего, не «гон», а «гой» или «гог». А означает он «возникший» или «лоно». В обоих случаях имя Саргон понимается по-армянски одинаково: Возникший на горе, или Из лона горы. То есть и усыновлен он был, как спланировала прагматичная мать, армянами, которые к тому же догадались об исходном пункте отправки корзины. Здесь же, в Кише, Саргон служил садовником и виночерпием одного из местных царей, а вскоре и сам стал одним из самых влиятельных правителей Древнего мира».
Гневных звонков из академии и еще более компетентных во всех вопросах органов было так много, что этот номер многотиражки расхватали до последнего экземпляра и отксерили каждый по многу раз. Словом, сенсация удалась.
– Была бы моя газета платной – стала бы бестселлером, – хвастал редактор многотиражки, предчувствуя карьерный рост. Предчувствия оправдались с точностью до наоборот, и его перевели на работу в другое комсомольское издание с понижением в статусе до рядового корреспондента. А страдающая узколобым национализмом и подвергнувшая сомнению основы ортодоксального советского востоковедения аспирантка была вызвана на заседание ректората, где её ждали с повинной, а получили наглую беспартийную отповедь.
Идеологически подкованные академики и профессора надували щеки и назубок цитировали корифеев советской исторической науки про времена, когда нас просто не могло быть, потому что не было и других советских народов. И осуждали молодого ученого за то, что вступление на научную стезю та ознаменовала махровым ревизионизмом.
Но догадливая девица посоветовала ректорату снять с глаз шоры, что в переводе с армянского, как известно, – «тряпочки». Возмутительное лошадиное сравнение вывело из себя даже отмалчивавшегося дотоле ректора-физика.
В финале разбирательства бессовестная аспирантка отказалась заниматься наукой в болоте процветающих за счет биографии своего народа амфибий и буквально хлопнула дверью ректората. А это означало, что перед ней навсегда закрылась и дверь в советскую государственную историческую науку.
– И слава Богу, – решила в сердцах Верка, и заполучивший её домой с потрохами Жора радостно согласился с ней.
– И слава Богу, – подумала она почти двадцать лет спустя, – и весело завершила назидательный пассаж:
Когда уровень исполнения картин Арамиса стал внушать уважение, Верка расставила их по стеночкам мастерской, походила, попереставляла, что-то отложила, снова критически осмотрела и объявила:
– Пятьдесят таких работ – это уже серьезная заявка. Будем делать выставку!
Арамис обомлел. Его так увлек сам процесс творчества, что о результате он не задумывался. Он просто делал наброски где попало и на чем попало и ежеутренне робко стучался в дверь Веркиной мастерской, чтобы претворять замыслы в пышущие жизнью метафоричные картины.
Картинки на выставку делились на несколько циклов, и наиболее интересным был последний – GRAAL. Там в клубах золотистых облаков таинственно проступали странные безглазые лица, автономно плавали в дымке глаза с просительно-пронзительным взглядом, а бледные тела были распластаны в многообразных эротичных позах. Камасутра могла отдыхать.
– Да-а-а, три песенки знал медведь, и все – о малине, – подумала Верка, а вслух спросила:
– Ты считаешь цикл законченным?
– Нет, – энергично замотал головой Арамис, – мне ещё осталось написать три картины.
– мне ещё осталось написать три картины.
– Ровно три? – засмеялась Верка.
– Да, – задумчиво ответил Арамис, – это будет триптих.
– Серьезно? – удивилась Верка. – А о чем, если это не страшный секрет?
– Об эволюции духа, – объяснил Арамис, вперившись в стену, и стало ясно, что он этот триптих уже видит.
– Вселенского? – съязвила Верка, старательно демонстрируя наивность.
– Да нет, пока – просто человеческого, но на примере моего.
