Малютка решила попытаться приспособиться к тому странному ограниченному существованию, которое, как ей было известно, ожидало ее на Кот-Жуайез. Поначалу все шло довольно гладко. Иногда девушка сопровождала мадам Пелажи в поля, чтобы смотреть, как раскрывается созревший белый хлопок, или считать початки кукурузы на крепких стеблях. Но чаще проводила время с тетушкой Полиной, помогая ей по хозяйству, рассказывая о своем недолгом прошлом или прогуливаясь с нею рука об руку под свисающим с гигантских дубов мхом.
В то лето походка мамзель Полины стала намного бодрее, и глаза ее порой ярко сияли, как у птички, но если Малютки не было рядом, в них светилось лишь тревожное ожидание. Девушка, казалось, отвечала ей взаимной привязанностью и ласково звала ее
– Тетушка Пелажи, я должна вам кое-что сказать, вам и
По хрупкому телу мамзель Полины пробежала судорога. Малютка почувствовала, как передернулись тонкие пальцы тетушки, переплетенные с ее пальцами. Мадам Пелажи не шелохнулась. Ни один человеческий взор не сумел бы проникнуть в глубины ее души и увидеть испытанное ею удовлетворение. Она осведомилась:
– О чем это ты, Малютка? Твой отец прислал тебя к нам, и я уверена, он желал, чтобы ты осталась.
– Отец любит меня, тетушка Пелажи, и перестанет желать этого, когда узнает. О! – продолжала она, совершая беспокойное движение. – Здесь на меня словно навалилась какая-то тяжесть. Я должна жить другой жизнью, той, которой жила раньше. Я хочу знать, какие вещи происходят в мире изо дня в день, слышать, как их обсуждают. Мне нужна моя музыка, мои книги, мои друзья. Если бы я не знала никакой другой жизни, кроме этой, столь отрешенной, наверное, все было бы по-другому. Если бы я должна была жить такой жизнью, мне следовало бы мужественно переносить невзгоды. Но я не должна; и вам известно, тетушка Пелажи, что вы тоже не обязаны. Мне кажется, – добавила она шепотом, – что я совершаю грех по отношению к самой себе. Ах,
С ней ничего не случилось, всего лишь небольшая слабость, которая скоро пройдет. Полина умоляла не обращать на нее внимания, но ей принесли воды и стали обмахивать пальмовым листом. Однако в ту ночь в тиши спальни мамзель Полина рыдала и не желала, чтобы ее утешали.
Мадам Пелажи обняла ее.
– Полина, моя маленькая сестрица Полина, – умоляла она, – я никогда раньше не видела тебя такой. Ты больше не любишь меня? Разве мы не были счастливы вдвоем, ты и я?
– О да,
– Это потому, что Малютка уезжает?
– Да,
– Значит, она тебе дороже меня! – со жгучей обидой проговорила мадам Пелажи. – Меня – той, кто в день твоего рождения держал тебя на руках и согревал, меня, твоей матери, отца, сестры, которая одна лелеяла тебя! Полина, не говори мне этого.
Мамзель Полина попыталась сказать сквозь рыдания:
– Я не могу объяснить тебе этого, сестра. Я и сама не понимаю. Я люблю и всегда любила тебя, почти так же, как Господа. Но если Малютка уедет, я умру. Я не могу понять… Помоги мне,
Мадам Пелажи в пеньюаре и шлепанцах сидела у кровати. И держала лежащую в ней сестру за руку, гладя ее мягкие каштановые волосы. Она не произнесла ни слова, и тишину нарушали лишь неумолчные рыдания мамзель Полины. Только один раз мадам Пелажи встала, чтобы выпить апельсиновой воды, которую дала и сестре, точно нервному, раскапризничавшемуся ребенку. Прошел почти час, прежде чем мадам Пелажи заговорила снова. Она сказала:
– Полина, ты должна немедленно прекратить рыдать и лечь спать. Иначе заболеешь. Малютка никуда не денется. Ты меня слышишь? Понимаешь? Она останется, обещаю тебе.
Мамзель Полина не могла ясно уразуметь это, но она безоговорочно верила слову сестры и, успокоенная обещанием и прикосновением сильной, нежной руки мадам Пелажи, заснула.
Увидев, что сестра спит, мадам Пелажи бесшумно поднялась и вышла на узкую, низкую галерею. Она не стала задерживаться там, но торопливым, взволнованным шагом преодолела расстояние, отделявшее их домик от развалин.
