Под навесом, где можно было найти подобные орудия, Бертран, повинуясь прихоти бродяги, выбрал лопату, и они вдвоем отправились в сад.
Трава здесь была густая, клочковатая и влажная от утренней росы. Персиковые деревья, груши, яблони и сливы были посажены длинными рядами, образовав уютные аллеи. У самого забора тянулась гранатовая шпалера с кирпично-красными восковыми цветами. Поодаль, в центре сада, высился гигантский пекан, который был в два раза толще всех остальных деревьев и, казалось, царил здесь, точно король минувших времен.
Рядом с пеканом Бертран и его проводник остановились. С тех пор как бродяга на веранде схватил своего юного товарища за руку, он не сделал ни единого нерешительного движения. Теперь он подошел к пекану, прислонился спиной к глубокому дуплу и, глядя прямо перед собой, отмерил десять шагов. Потом, резко свернув направо, сделал еще пять шагов. После чего, указав пальцем вниз и взглянув на Бертрана, скомандовал:
– Копай тут. Я сделал бы это сам, кабы не моя раненая нога. Ведь с геттисбергских времен я перелопатил немало земли. Копай, Сент-Анж, копай! Война кончилась, ты должен ходить в школу.
Найдется ли на свете пятнадцатилетний мальчик, который не взялся бы за лопату, даже понимая, что выполняет нелепые указания безумца? Бертран со всем пылом, присущим его возрасту и натуре, пустился в это увлекательное приключение: он копал и копал, разбрасывая по сторонам огромные комья жирной, ароматной земли.
Бродяга, сгорбившись и обхватив свои костлявые колени похожими на когти пальцами, стоял рядом и жадно наблюдал за ритмичными движениями мальчика, ни на миг не отводя пристального взгляда.
– Так-то! – время от времени бормотал он. – Копай, копай! Война кончилась. Ты должен ходить в школу, Сент-Анж.
Глубоко в земле, так глубоко, что туда нельзя было добраться, просто вскопав почву лопатой или вспахав ее плугом, обнаружилась шкатулка. Очевидно, жестяная, размером немногим более коробки для сигар, перевязанная бечевкой, ныне сгнившей и местами изъеденной.
Увидев шкатулку, бродяга не выказал ни малейшего удивления; он просто опустился на колени и вынул ее из тайника, в котором она так долго покоилась.
Бертран выпустил лопату из рук и благоговейно затрепетал перед тем, что предстало его взору. Кто был этот волшебник, что явился к нему в обличье бродяги, отмерил каббалистическими шагами землю его отца и, словно магическими жезлом, ткнул пальцем в то место, где была спрятана шкатулка – а в ней, возможно, сокровища? Это напоминало страницу из книги сказок.
И когда Бертран шел за этим седовласым старцем, который опять уверенно шагал впереди, в его сердце вновь закрались какие-то ребяческие суеверия. Подобное чувство он нередко испытывал в детстве, сидя в хижине какого-нибудь негра при таинственном свете очага и слушая рассказы о ведьмах, являвшихся по ночам, чтобы творить страшные заклинания.
Мадам Дельманде никогда не бросала привычку собственноручно мыть свое серебро и изящный фарфор. Когда завтрак кончился, она села, поставив перед собой ведерко с теплой мыльной водой, принесенное Синди, и положив рядом кипу мягких льняных салфеток. Ее маленькая внучка стояла рядом с ней, играя, как принято у детей, блестящими ложками и вилками и раскладывая их рядами на полированном столе красного дерева. Сент-Анж стоял у окна и, угрюмо нахмурившись, что-то писал в блокноте.
Каждый из них продолжал заниматься своим делом, когда в столовую ввалился старый бродяга, а за ним по пятам следовал юный Бертран. Старик подошел, встал у края стола напротив того места, где сидела мадам Дельманде, и выпустил шкатулку из рук.
При падении она раскрылась, и из нее, звеня, кувыркаясь, скользя, рекой устремилось золото, чем-то напоминавшее масло; монеты катились по столу, падали на пол, но бо́льшая их часть образовала кучку перед бродягой.
– Вот деньги! – выкрикнул он, погружая старческую руку в самую середину кучки. – Кто сказал, что Сент-Анж не должен ходить в школу? Война кончилась – вот деньги! Сент-Анж, мальчик мой, – повернувшись к Бертрану, с торопливой повелительностью заговорил старик, – скажи Баку Уильямсу, чтобы запряг в коляску Черную Бесс и привез сюда судью Паркерсона.
Того самого судью Паркерсона, что скончался двадцать с лишним лет назад!
– Скажи ему, что… что… – та рука, что не была погружена в золото, потянулась к морщинистому лбу, – что… он нужен Бертрану Дельманде!
Мадам Дельманде при виде этого человека с его шкатулкой и золотом издала пронзительный вскрик вроде тех, какие обычно следуют за ударом ножа. Теперь она лежала на руках у сына, хрипло дыша.
– Твой отец, Сент-Анж… Он воскрес из мертвых!
– Успокойся, мама! – умолял ее мужчина. – У тебя имеется столь верное доказательство его гибели в той ужасной битве, что, возможно, это не он.
– Я узнала его! Я узнала твоего отца, сын мой!
И, высвободившись из его объятий, она, точно раненая змея, поволоклась к тому месту, где стоял старик.
Рука его была до сих пор погружена в золото, на лице по-прежнему алел румянец, который вспыхнул, когда он выкрикнул имя Бертрана Дельманде.
