Она знала, что, несмотря на ее запрет, курица будет приготовлена и съедена. Может, даже она сама по возвращении отведает кусочек, если голод ее принудит.
– Я ни за что не стану такой пройдохой, – пробормотала она, на глазах у нее выступили слезы и одна за другой покатились по щекам.
– Она действительно похожа на браму, тетушка Минт, – заметил маленький щуплый Жак, наблюдая за тем, как женщина ощипывает жирную птицу.
– Сколько тебе лет? – спокойно поинтересовалась в ответ негритянка.
– Я и сам не знаю.
– Если ты даже этого не знаешь, лучше тебе помалкивать, парень.
Наступила тишина, нарушаемая лишь монотонным напевом, который женщина выводила, работая.
Вновь подал голос Жак:
– Она и впрямь смахивает на браму из тех, что держит мадам Дюплан, тетушка Минт.
– Там, откуда я приехала еще до войны…
– В Кентуке, тетушка Минт?
– В Кентуке.
– Там все иначе, чем здесь, тетушка Минт?
– Ты совершенно прав, малыш, там все иначе. В Кентуке, когда мальчик произносит слова «курица брама», мы берем, затыкаем ему рот, связываем руки за спиной и заставляем стоять и смотреть, как люди едят куриный суп.
Жак зажал ладонью рот, но, опасаясь, что он не слишком надежно запечатал свои уста, мальчуган благоразумно улизнул, чтобы отправиться к Ноному, сесть рядом с ним и со всем возможным терпением дожидаться предстоящего пира.
И что это было за лакомство! Огромная кастрюля жирного супа – золотисто-желтого, сдобренного рассыпчатым рисом, предусмотрительно убранным Лолоттой на полку. Казалось, с каждым его глотком в вены вливалась свежая кровь, и глаза голодных детей, которые его ели, загорались новым блеском.
Но это было еще не все. Тот день принес обильные плоды. Отец вернулся домой с искристыми окунем и форелью, которые тетушка Минти аппетитно поджарила на углях, полив сытным куриным жиром.
– Видите ли, – объяснял старый Сильвест, – утром, когда я встал и увидел, что сегодня пасмурно, я сказал себе: «Сильвест, когда ты повезешь этот хлопок, не забудь, что у тебя нет парусины. Может пойти дождь, и хлопок испортится. Отправляйся-ка ты лучше на озеро Ляфирм, где форели что вашего комарья, и добудь детям рыбки». И зачем только Лолотта туда поехала? Ты должна была остановить Лолотту, тетушка Минти, когда увидела, что́ у нее на уме.
– Разве я не пыталась? Разве я не спросила ее: «Что я скажу твоему отцу?» А она мне: «Скажи ему, чтоб пошел и повесился, старый лодырь! В этой семье я за главную!»
– На Лолотту это не похоже, тетушка Минти; ты, должно быть, ее не расслышала;
– Голова у меня уже не болит, – объявил он. – Хочу дождаться Лолотту, чтобы рассказать ей об этом. – И, повернувшись в постели, малыш стал смотреть на уходящую вдаль пыльную дорогу, надеясь увидеть возвращающуюся домой сестру, как и утром, восседающую на хлопковом тюке и погоняющую мулов.
Но за все знойное утро по дороге не проехал ни один человек. Лишь в полдень показался широкоплечий молодой негр, скакавший верхом в клубах пыли. Спешившись у двери хижины, он остановился на пороге, лениво привалившись плечом к косяку.
– Вот ты где, – проворчал он, обращаясь к Сильвесту без малейшей почтительности. – Рассиживаешься тут, как в гостях, а масса Джо послал меня узнать, не умер ли ты, часом.
– Джо Дюплан, надо думать, шутит, – сконфуженно усмехнулся Сильвест.
– Возможно, по-твоему, это и шутка, только вот ему совсем не до зубоскальства, ведь одну из его повозок разнесло в щепки, а его лучшая упряжка носится по округе. Вряд ли тебе хочется, чтобы он наложил на тебя штраф, и безо всяких шуток.
–
На миг он застыл в нерешительности, после чего, пошатываясь, протиснулся мимо негра и устремился на дорогу. Старик мог бы сесть на стоявшую там лошадь, но он заковылял пешком, и в глазах у него проглядывал такой испуг, точно его внутреннему взору представилась ужасающая картина.
Дорогой, что вела к береговому складу, пользовались редко. Сильвест без труда отыскал следы колес Лолоттиной повозки. Сперва они вели прямо. Но потом начали вихлять, словно мулами правил какой-то безумец, прокладывавший путь по пням и кочкам, сминавший кусты и обдиравший кору с деревьев по обеим сторонам дороги. За каждым новым поворотом Сильвест ожидал увидеть Лолотту, распростертую без чувств на земле, но ее нигде не было. Наконец он добрался до склада – мрачного лесистого участка, спускавшегося к реке и частично расчищенного, чтобы освободить место для изредка оставляемых там грузов. Следы повозки доходили до самого берега и касались воды, где делали резкий, бессмысленный разворот. Однако следов своей дочери Сильвест не нашел и тут.
– Лолотта! – крикнул старик в тишину. – Лолотта,
Но ответа не было. Он не услышал ни звука, кроме эха собственного голоса и тихого журчания красноватой воды, плескавшейся у его ног. Сильвест посмотрел на воду, сам не свой от душевной боли и мрачных предчувствий.
