После ужина девушка поудобнее устроила деда в большом кресле на галерее, где он любил сидеть, когда позволяла погода. Она поплотнее укутала его в плед, а вторым пледом укрыла ему колени. Взбила подушку ему под голову, погладила по впалой щеке, поцеловала в лоб под полями шляпы и оставила его на солнышке греть ноги и старые ссохшиеся колени.
Эсме и Бартнер отправились прогуляться под магнолиями. Они шагали прямо по фиалкам, выбивавшимся из буйно разросшихся бордюров, и в воздухе разливался тонкий аромат раздавленных цветов. Молодые люди наклонялись и срывали целые пучки фиалок, а также собирали розы, которые до сих пор цвели под теплой южной стеной дома. Они болтали и смеялись, как дети. А когда устроились на залитых солнцем низких ступенях, чтобы составить из сорванных цветов букеты, Бартнера снова начала мучить совесть.
– Знаете, – сказал он, – я не могу остаться здесь навсегда, как бы мне этого ни хотелось. Скоро я должен буду уехать; и тогда ваш дедушка поймет, что мы его обманывали, – увидите, как это будет тяжело.
– Мистер Бартна, – ответила Эсме, элегантно поднося к хорошенькому носику розовый бутон, – когда я проснулась сегодня утром и стала творить молитву, я просила милосердного Господа, чтобы Он подарил моему дедушке хоть одно счастливое Рождество. Господь ответил на мою молитву. Он ничего не дарует наполовину. Он обо всем позаботится. Мистер Бартна, сегодня утром я согласилась взять всю ответственность на свои плечи, помните? Теперь я перекладываю эту ответственность на плечи Пресвятой Девы.
Бартнер был восхищен, не вполне понимая, чем именно: то ли этой прекрасной и утешительной религией, то ли ее очаровательной приверженкой.
Время от времени месье Жан-Ба окликал его: «Альсибьяд,
– Альсибьяд,
И снова Бартнер с готовностью откликнулся на зов. Месье Жан-Ба взял молодого человека за руку – ласково, но вяло, точно маленький ребенок. Бартнер крепко сжал его пальцы.
– Альсибьяд, я собираюсь немного вздремнуть. Если, пока я сплю, явится Роберт Макфарлейн и опять начнет торговать Северена, скажи ему, что я не продам никого из своих рабов, даже самого последнего
Эсме и Бартнер позабыли, что существует такая штука, как время, и что оно проходит. Возгласы «Альсибьяд,
Бартнер, разумеется, остался на ночь, чтобы прибавить к помощи, любезно предложенной соседями, свои посильные услуги.
Рано утром, перед отъездом, его позвали к Эсме. Она была охвачена скорбью, которую молодой человек едва ли надеялся облегчить, хотя и испытывал глубокое сочувствие.
– Позвольте спросить, мадемуазель, каковы ваши планы на будущее?
– О, – простонала она, – я больше не могу оставаться на старой плантации, которая без дедушки не будет мне домом. Полагаю, я поселюсь в Новом Орлеане у тетушки Клементины. – Последние слова были произнесены в носовой платок.
При этом известии сердце у Бартнера екнуло, и молодой человек не мог не ощутить неуместную легкомысленность этого проявления. Он горячо пожал руку Эсме и удалился.
Солнце светило все так же ярко, но утро было свежее и холодное: вчерашние лужи на дороге покрывала тонкая корочка льда. Бартнер застегнул пальто на все пуговицы. Время от времени раздавались пронзительные свистки паровых хлопкоочистителей. В поле один-два дрожащих негра собирали с сухих, голых стеблей остатки хлопка. Лошади удовлетворенно фыркали, громко стуча копытами по твердой земле.
– Погоняй, – велел Бартнер. – Лошади отлично отдохнули, надо поспешить в Накитош.
– Вы правы, сэр. Мы потеряли целый божий день – пропал денек зазря.
– Ну так что ж, – ответил Бартнер. – Я об этом не думал.
– Открывай дверь и уходи! Слышишь меня? Открывай дверь!
Карие глаза Лолотты пылали. Ее тщедушное тельце дрожало. Она стояла спиной к убогому ужину на столе, точно защищая его от мужчины, который только что вошел в хижину. И указывала на дверь, веля ему убираться прочь.
– Ты сегодня жутко сердитая, Лолотта. Должно быть, встала утром не с той ноги.
Два маленьких сорванца, сидевших за столом из грубо оструганных досок, захихикали, подыгрывая явно хорошему настроению отца.
– Тогда уйду я! – воскликнула девушка, в отчаянии опуская руки. – Работаешь, работаешь! А ради чего? Чтобы прокормить самого большого лодыря в Накитошском приходе?
