Много лет назад ее дядя Альсибьяд, отправляясь на войну, с жизнерадостной убежденностью юноши пообещал своему отцу, что непременно вернется к рождественскому обеду. Он так и не вернулся. А в последние годы, когда месье Жан-Ба начал слабеть телом и разумом, давнишняя затаенная надежда воскресла и вновь поселилась в сердце старика. Каждое Рождество он ждал прихода Альсибьяда.
– Ах! Если бы вы знали, мистер Бартна, как я старалась отвлечь его от этой мысли! Несколько недель назад я сказала всем неграм, большим и маленьким: «Если кто-нибудь из вас посмеет произнести в присутствии месье Жан-Батиста слова „рождественский подарок“, вам придется держать ответ передо мной».
Бартнер не мог припомнить, чтобы чье-то повествование столь глубоко заинтересовало его.
– А вчера вечером, мистер Бартна, я сказала дедушке: «
– Значит, он принял меня за своего сына Альсибьяда. Весьма прискорбно, – сочувственно ответил Бартнер.
Он был приятным молодым человеком с открытым лицом.
Внезапно девушка вскочила, трепеща от снизошедшего на нее озарения, приблизилась к Бартнеру и в пылком порыве положила руку ему на плечо.
– О, мистер Бартна, если бы вы оказали мне милость! Величайшую милость в моей жизни!
Молодой человек выразил безоговорочную готовность.
– Пусть дедушка всего на одно-единственное Рождество обретет в вас своего сына! Пусть сбудется его многолетняя мечта – рождественский обед с Альсибьядом!
Бартнер не был непреклонным пуританином, однако правдивость являлась не только его принципом, но и привычкой.
– Мне кажется, обманывать его жестоко, – поморщился он. – Это было бы… – Ему не хотелось произносить «неправильно», но девушка догадалась, что он подразумевал.
– О, что до этого, – рассмеялась она, – то вы останетесь чисты как первый снег, мистер Бартна. Я возьму этот грех на свою совесть. Вся ответственность ляжет на мои плечи.
– Эсмé! – дребезжащим голосом стал звать ее старик по-французски, семенящими шажками возвращаясь назад. – Эсме, дитя мое, я распорядился насчет обеда. Проследи за тем, чтобы стол был накрыт как положено.
Столовая находилась в торце дома и выходила окнами на боковую и заднюю галереи. Здесь над высокой деревянной каминной полкой с незатейливой резьбой нависало широкое старомодное зеркало, в котором отражались стол и сидящие за ним люди. Стол ломился от яств. На одном его конце сидел месье Жан-Ба, на другом – Эсме, посередине – Бартнер.
Им прислуживали два паренька-гриффа, крупная чернокожая женщина и маленькая мулатка. На улице, но совсем под рукой расположился резервный отряд, и из-за наружных подоконников постоянно высовывались маленькие черные и желтые личики. Окна и двери были распахнуты, а в очаге пылали ветки пеканового дерева.
Месье Жан-Ба ел понемножку, но жадно и быстро, после чего неподвижно застывал, восхищенно созерцая гостя.
– Обрати внимание, Альсибьяд, на вкус индейки, – заметил он. – Она приправлена орехами пекан, теми самыми, большими, с дерева у байю. Я повелел собрать их специально для тебя.
В самом деле, тонкий, насыщенный привкус орехов был весьма ощутим.
Бартнер не мог избавиться от нелепого ощущения, будто он играет на сцене, и время от времени ему приходилось предпринимать усилия для того, чтобы освободиться от присущей актерам-любителям скованности. Но когда он обнаружил, что мадемуазель Эсме относится к происходящему столь же серьезно, как ее дедушка, замешательство почти парализовало его.
–
Ослабевший рассудок месье Жан-Ба воспринимал действительность весьма смутно. Он, подобно сну, придавал гротескному и неестественному сходство с реальностью. Пожилой джентельмен одобрительно кивал головой, когда с губ Эсме без запинки слетало очередное «дядя Альсибьяд». Когда она готовила для гостя послеобеденный
– Твоему дяде Альсибьяду нужно два кусочка, Эсме. Этот баловник обожает сладкое. Два или три кусочка, Эсме.
Бартнер мог бы поистине насладиться великолепным
