Вскоре стук боковой калитки, сообщавшейся с церковным двором, возвестил о возвращении хозяина. Отец Антуан торопливо прошел по садовой дорожке, лавируя между высокими и пышными розовыми кустами, которые росли по обе стороны от нее, уже благоухая распустившимися цветами. Длинная развевающаяся сутана и пилеолус[140], прочно сидевший на голове, добавляли этому низенькому средних лет человеку роста. Сперва он заметил лишь молодого человека, который при его приближении поднялся.
– Ну, Азенор, как же так?! – весело воскликнул священник по-французски, протягивая юноше руку. – Я ждал вас всю неделю.
– Да, месье. Но мне было ясно, чего вы от меня хотите, и я заканчивал двери для нового дома Гро-Леона. – С этими словами Азенор отступил назад, жестом и взглядом показывая, что здесь присутствует некто, имеющий больше прав на первоочередное внимание отца Антуана.
– А, Лали, – сказал священник, поднявшись на веранду и обнаружив за лианами девушку. – Неужели ты ждешь здесь с тех пор, как исповедовалась? Верно, целый час!
– Да, месье.
– Лучше бы навестила кого-нибудь из деревенских, дитя мое.
– Я в деревне ни с кем не знакома, – покачала головой Лали.
Разговаривая с девушкой, священник придвинул стул и уселся рядом с ней, непринужденно уперев руки в колени. Он пожелал знать, как обстоят дела на байю.
– И как поживает бабушка? – спросил отец Антуан. – По своему обыкновению, злится и брюзжит? И так, – задумчиво добавил он, – уже десять лет! Я только вчера говорил Бютрану (ты ведь знаешь Бютрана, он работает у Ле Бло на Бон-Дьё): «Эта мадам Зидор, как у нее дела, Бютран? Кажется, Бог забыл ее здесь, на земле». – «Дело не в этом, преподобный отец, – ответил Бютран, – ведь она не нужна ни Богу, ни дьяволу!» – И отец Антуан расхохотался с благодушной откровенностью, которая лишала его весьма колкие замечания какой бы то ни было злобности.
Лали, когда он говорил о ее бабушке, не возражала ему, лишь плотно сжимала губы и нервно теребила красный платок.
– Я пришла спросить, месье Антуан, – заговорила она тише, чем было необходимо, поскольку Азенор еще в начале ее разговора со священником отошел в дальний конец веранды, – не черкнете ли вы несколько строк месье Шартрану из лавки. Мне хочется иметь на Пасху новые туфли и чулки, и я принесла яйца, чтобы обменять их на вещи. Месье Шартран говорит, что да, он согласен, если будет уверен, что я стану носить яйца каждую неделю, пока не расплачусь за обувь.
Отец Антуан с добродушным безразличием написал ручательство, о котором просила девушка. Он был слишком хорошо знаком с нуждой, чтобы сочувствовать бедняжке, которая могла расплатиться за туфли к Пасхе лишь яйцами.
Затем Лали сразу же ушла, обменявшись рукопожатиями со священником и покосившись на Азенора, который, услышав, что она встала, повернулся и, встретившись с ее печальным взглядом, кивнул ей. Сквозь лианы он наблюдал за тем, как девушка пересекает деревенскую улицу.
– Как получилось, что вы не знаете Лали, Азенор? Вы часто должны были видеть, как она проходит мимо вашего дома. Он стоит на ее пути к Бон-Дьё.
– Нет, я ее не знаю и никогда не видел, – ответил молодой человек, садясь – после того, как сел священник, и рассеянно разглядывая лавку на противоположной стороне улицы, куда только что вошла Лали.
– Она внучка этой мадам Изидор…
– Что? Мадам Зидор, которую прошлой зимой прогнали с острова?
– Да-да. Вы ведь знаете, говорят, старуха воровала дрова и другие вещи (не знаю, правда ли это) и из чистой зловредности уничтожала чужое имущество.
– А сейчас она живет на Бон-Дьё?
– Да, на землях Ле Бло, в какой-то жалкой развалюхе. Понимаете, ее пустили туда задаром: все негры в имении отказались там жить.
– Но это ведь не та старая заброшенная лачуга возле болота, в которой некогда обитал Мишон?
– Да, та самая.
– И девушка живет там с этой старой негодяйкой?! – изумился молодой человек.
– Вот именно негодяйкой, Азенор. А чего можно ждать от женщины, которая никогда не переступает порог Божьего дома и даже пыталась запретить это внучке? Но я отправился к ней. И сказал: «Послушайте-ка, мадам Зидор…» – вы же знаете, что с подобной публикой я не церемонюсь, – «…если вам угодно, вы можете обрекать на вечные муки свою душу – подобным правом обладаем мы все, однако никто из нас не вправе рисковать спасением ближнего. Отныне и впредь я хочу видеть Лали на мессе по воскресеньям, а не то вы у меня получите». И я потряс у нее перед носом тростью. С тех пор девушка не пропустила ни одного воскресенья. Но ясно ведь, что она голодает. Вы видели, какая она оборванная, какие изношенные у нее туфли? Она сейчас у Шартрана, выменивает принесенные ею яйца на новые туфли, бедняжка! Нет никаких сомнений в том, что с нею плохо обращаются. Бютран говорит, что, по его мнению, мадам Зидор даже бьет внучку. Не знаю, правда ли это, потому что никакая сила не может заставить Лали сказать хоть слово против бабушки.
