– Бедная старая
Азенор отчетливо ощущал ее страдания, точно видел их въяве. Он хотел что-нибудь сказать ей, что-нибудь сделать для нее. Но одно только присутствие девушки совершенно парализовывало его – лишь пульс у него бешено стучал, когда она находилась рядом. Такое несчастное, убогое маленькое существо!
– Я буду ждать вас здесь в следующее воскресенье, Лали, – сказал Азенор, когда их уже разделяла изгородь, и подумал, что произнес нечто очень смелое.
Но в следующее воскресенье она не пришла. Ее не было ни в назначенном месте встречи на дороге, ни на мессе. Отсутствие Лали, которого Азенор совершенно не ожидал, сразило его. Под вечер, когда молодой человек уже не мог выносить тревоги и замешательства, он подошел к забору отца Антуана и перегнулся через него. Священник собирал с розовых кустов слизней.
– Та молодая девушка с Бон-Дьё, – сказал Азенор, – ее сегодня не было на мессе. Полагаю, ее бабушка забыла о вашем предостережении…
– Нет, – качнул головой священник. – Я слышал, девочка заболела. Бютран говорит мне, что несколько дней назад она слегла, перетрудившись в поле. Завтра я пойду ее проведать. Сходил бы сегодня, если б мог.
«Девочка заболела» – это было все, что услышал и понял из слов отца Антуана Азенор. Он повернулся и твердой поступью зашагал прочь, как человек, который после бессмысленных колебаний внезапно решается действовать.
Азенор прошел мимо своего дома, точно это место не имело к нему никакого отношения. Он проследовал по дороге дальше, в лес, в котором в тот день на его глазах скрылась Лали. Здесь царил сумрак, ибо солнце клонилось к закату и ни единый луч его уже не мог проникнуть сквозь густую лесную листву.
Теперь, когда Азенор был на пути к дому Лали, он пытался понять, почему не ходил туда раньше. Молодой человек частенько заглядывал к другим девушкам в деревне и соседней округе – почему же не к ней? Ответ таился в самой глубине его сердца, и он едва осознавал его. Азенора удерживал страх – опасение встретиться с ее безотрадной жизнью лицом к лицу. Он не знал, сумеет ли это вынести.
Но теперь он наконец шел к ней. Лали была больна. Он поднимется на ветхое крыльцо, которое едва помнил. Без сомнения, к нему выйдет мадам Зидор, чтобы узнать о его намерениях, и он скажет ей, что отец Антуан послал его узнать, как чувствует себя мамзель Лали. Нет! Зачем приплетать отца Антуана? Он просто смело встанет перед ней и скажет: «Мадам Зидор, мне стало известно, что Лали больна. Я пришел узнать, правда ли это, и повидаться с ней, если можно».
Когда Азенор добрался до лачуги, в которой обитала Лали, день бесследно канул. После захода солнца быстро сгустились сумерки. Мох, свисавший с огромных ветвей вечнозеленого дуба, образовывал на фоне неба, где на востоке уже всходила большая круглая луна, фантастические силуэты. За байю, на болоте, сотни заунывных голосов выводили свою колыбельную. В лачуге же стояла гробовая тишина.
Азенор несколько раз постучал в плотно прикрытую дверь, не получив ответа. Наконец он подошел к одному из маленьких незастекленных оконец, затянутому грубой москитной сеткой, и заглянул в комнату.
В свете косого лунного луча молодой человек увидел распростертую на кровати Лали, однако мадам Зидор нигде не было.
– Лали! – тихо позвал он. – Лали!
Девушка слегка шевельнула головой на подушке. Тогда Азенор смело открыл дверь и вошел.
На убогой кровати, застеленной заплатанным ситцевым одеялом, лежала Лали. Ее хрупкое тело было лишь наполовину прикрыто единственным предметом одежды, который на ней имелся. Так как одну руку она засунула себе под подушку, Азенор коснулся другой ее руки. Та оказалась горячей, как огонь, и лоб тоже. Всхлипывая, молодой человек опустился рядом с девушкой на колени и стал называть ее своей любовью, своей душой. Он умолял Лали сказать хоть слово, взглянуть на него. Но она лишь бессвязно пробормотала, что весь хлопок на полях превратился в золу, а кукурузные побеги горят.
Он задыхался от любви и горя, видя ее такой, но вместе с тем ощущал и гнев: злость на самого себя, на отца Антуана, на людей на плантации и в деревне, которые обрекли беспомощное создание на страдания, а может, и гибель. Поскольку Лали молчала, не возвышая свой голос для того, чтобы жаловаться, они считали, что она страдает не больше, чем способна вынести.
