Татьяна пытается вырваться из этого привычного для сельской барышни круга. Она - первая! - пишет письмо Онегину. Даже и в наше время не принято девушке первой открывать свою любовь - и это ведь, в сущности, правильно: такие понятия, как гордость, честь, не стареют. Во времена же Татьяны такой поступок был совсем уж неприличным. А мы не только не осуждаем Татьяну, но и сочувствуем ей. И читатели-современники сочувствовали. Потому что у нее есть могучий защитник - Пушкин. Он сравнивает искреннюю, бесхитростную Татьяну с девушками и женщинами света - и мы с отвращением смотрим на изображаемых Пушкиным «причудниц»:
Внушать любовь для них беда, Пугать людей для них отрада. ...Они, суровым поведеньем Пугая робкую любовь, Ее привлечь умели вновь... ...Кокетка судит хладнокровно... ...говорит она: отложим - Любви мы цену тем умножим, Вернее в сети заведем...
Все эти дамы отвратительны своей неискренностью. А для Пушкина неестественность, лицемерие, фальшь - страшное зло! Гораздо позже, в 1833 году, в «Сказке о мертвой царевне» он снова воспоет простоту и естественность царевны, которая «живет без всякой славы, средь зеленыя дубравы у семи богатырей». И в жене своей Пушкин больше всего ценил ее «милый, простой тон». В том же 1833 году он писал ей: «Ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышней». Потому и защищает Пушкин Татьяну, что
...в милой простоте Она не ведает обмана И верит избранной мечте...
Она «любит без искусства», «доверчива», «от небес одарена воображением мятежным, умом и волею живой, и своенравной головой, и сердцем пламенным и нежным». Главное же для Пушкина - «милая простота» Татьяны. Те самые условности света, которые заставят Онегина выстрелить в Ленского, не имеют для Татьяны значения. Она полюбила - и знает, что полюбила навсегда; это дает ей право написать своему избраннику.
Еще предвижу затрудненья: Родной земли спасая честь, Я должен буду, без сомненья, Письмо Татьяны перевесть. Она по-русски плохо знала...
Эти строчки каждый раз заново удивляют. Как?! Татьяна - «русская душою», Татьяна с ее любовью к русским лесам, с ее няней, «выражалася с трудом на языке своем родном»? Как же она с няней разговаривала? С няней, конечно, по-русски - но, видимо, только с няней да с дворовыми. Читала Татьяна по-французски и по-ан- глийски, писать ей тоже было легче на чужом языке - так ее воспитали.
Татьяна написала и сложила письмо в строфе XXI, кончающейся вопросом: «Татьяна! для кого ж оно?» Целых десять строф отделяют этот вопрос от самого письма. Пушкин описывает лицемерных светских красавиц, сообщает о своей нелюбви к ученым женщинам; обращается к «певцу пиров и грусти томной», поэту Баратынскому, с «просьбой нескромной»: «чтоб на волшебные напевы переложил... страстной девы иноплеменные слова».
Пушкин сознательно нагнетает тот трепет ожидания, которым уже охвачен читатель. Что же написала
Татьяна Онегину? ЧТО и - КАК?! - если сам Пушкин не осмеливается «переложить» ее письмо «на волшебные напевы»?
И вот, наконец, строфа XXXI - одна из самых нежных, и страстных, и сильных строф романа:
Письмо Татьяны предо мною, Его я свято берегу, Читаю с тайною тоскою И начитаться не могу. Кто ей внушал и эту нежность, И слов любезную небрежность? Кто ей внушал умильный вздор, Безумный сердца разговор, И увлекательный и вредный? Я не могу понять. Но вот Неполный, слабый перевод, С живой картины список бледный, Или разыгранный Фрейшиц Перстами робких учениц...
Письмо Татьяны пронизано тем же громадным чувством, о котором уже рассказывал нам Пушкин, и выражено теми же книжными словами, которые уже показал нам поэт: «несчастная доля», «души неопытной волненья», «то в вышнем суждено совете», «до гроба ты хранитель мой», «ты в сновиденьях мне являлся», «кто ты, мой ангел ли хранитель или коварный искуситель»... Более того, в письме есть места, прямо заимствованные из любимых книг Татьяны: недаром она бродила по лесам, «воображаясь героиней своих возлюбленных творцов», и «в забвенье» шептала «наизусть письмо для милого героя».
Но в том-то и дело, что Пушкин сумел показать, как за книжными словами живет настоящее чувство. Татьяна прекрасно понимает, что поступок ее неприличен с точки зрения привычной морали окружающих людей:
Я к вам пишу - чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать.
Любой знакомый Татьяне молодой человек стал бы презирать ее за то, что она первая написала ему письмо. Любой - но не Онегин! Неопытная Татьяна чувством понимает людей лучше, чем умом, она знает: Онегин не такой, как все, для него не такое значение имеют законы света, он не осудит, не станет презирать ее, - ведь эта самая необычность Онегина и привлекла ее к нему! Она верит Онегину:
Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня.
