Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Когда читаешь книги гениальных писателей, испы­тываешь трепет перед необъяснимым чудом. Как, отку­да, каким образом мог Толстой узнать, почувствовать и передать ощущения шестнадцатилетней девушки на ее первом бале? Кто дал Чехову этот дар проникновения в душу женщины, ждущей ребенка, или в мучительную тоску старого извозчика, у которого вчера умер сын - и некому поведать свою печаль?

Письмо Татьяны - одно из таких чудес. Оно все - порыв, смятение, страсть, тоска, мечта, и при этом оно все - подлинно, оно написано именно русской девушкой, начитанной и неискушенной, нежной и одинокой, чув­ствительной и застенчивой.

Татьяна начинает свое письмо, как полагается: она обращается к Онегину на «вы», объясняет мотивы свое­го поступка:

Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда, Когда б надежду я имела Хоть редко, хоть в неделю раз В деревне нашей видеть вас...

Как и всякий влюбленный человек, Татьяна неволь­но обманывает себя. Ей только кажется, что это - уже счастье: «хоть редко, хоть в неделю раз» видеть Онеги­на. Разумеется, ей не хватило бы встреч раз в неделю, душа ее слишком богата, ей надо или все - или ничего. Поэтому она и пишет, не в силах ждать, не в силах пере­носить неизвестность: может быть, Онегин тоже заметил, тоже полюбил ее. Тогда - счастье, тогда - полная радо­сти жизнь. Если же нет - что ж, лучше горе, чем неизвест­ность. Татьяна пытается обмануть себя и в другом:

Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знала б вас, Не знала б горького мученья. Души неопытной волненья Смирив со временем (как знать?), По сердцу я нашла бы друга, Была бы верная супруга И добродетельная мать.

Верная супруга - кого? Петушкова? Скотинина? Да невозможно же это! Не могла Татьяна с ее пламенной ду­шой, с ее «воображением мятежным» полюбить обыкно­венного, низменного, средненького человека из окрест­ных поместий! Не могла - да и не хотела! Потому что для настоящего человека есть радость и в неразделенной любви. Есть радость в «горьком мученье» - такая чис­тая, огромная радость, какой никогда не узнать Ольге с Ленским при всем «благополучии» их любви

Татьяна и сама понимает, что обманывать себя не­зачем. Начав письмо спокойно, она через несколько строк сбивается на другой тон - взволнованный, страстный:

Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете... То воля неба: я твоя...

В одном из пушкинских стихотворений есть такие строчки:

Пустое вы сердечным ты Она, обмолвясь, заменила...

Вот и Татьяна заменяет пустое «вы» сердечным «ты», сама не замечая этого, потому что слишком она полна своей любовью, своей печалью, своей надеждой...

«Здесь не книга родила страсть, но страсть все-таки не могла не проявиться немножко по-книжному...» Все, что пишет Татьяна Онегину, сбивчиво, искренне и... все- таки заимствовано из ее любимых романов:

...Я знаю, ты мне послан богом, До гроба ты хранитель мой... Ты в сновиденьях мне являлся... ...Ты чуть вошел, я вмиг узнала, Вся обомлела, запылала И в мыслях молвила: вот он! ...Ты говорил со мной в тиши, Когда я бедным помогала Или молитвой услаждала Тоску волнуемой души... ...Кто ты, мой ангел ли хранитель, Или коварный искуситель...

Все это - признания любимых героинь Татьяны, их слова, их чувства - но, в то же время, это и чувства са­мой Татьяны, только выраженные заимствованными сло­вами. Один-единственный раз прорывается ее собствен­ная интонация:

Вообрази: я здесь одна, Никто меня не понимает...

Мы уже видели: ни мать, ни отец, ни Ольга, ни сосе­ди, ни даже Ленский не в состоянии понять Татьяну. Ее может - и должен! - понять Онегин: недаром она так дол­го ждала его - «и дождалась!» А он не захотел, не сумел, испугался понять Татьяну.

Пушкин не любит многоточий, он почти никогда не употребляет их в своей авторской речи. Но здесь - в кон­цовке письма Татьяны - он три строчки из четырех зак­лючает многоточиями, и мы чувствуем смятение герои­ни, мучительную смену тоски и надежды... И снова воз­никает это «вы» - как и в начале, неудавшаяся попытка сохранить спокойный, вежливый тон:

Кончаю! Страшно перечесть... Стыдом и страхом замираю... Но мне порукой ваша честь, И смело ей себя вверяю...

Письмо написано. Но нужно ведь еще решиться его отправить!

Татьяна то вздохнет, то охнет;

Письмо дрожит в ее руке;

Облатка розовая сохнет

На воспаленном языке.

К плечу головушкой склонилась.

Сорочка легкая спустилась

С ее прелестного плеча...

(Разрядка моя. - И. Д.)

Пушкин не только понимает свою героиню, он лю­бит и жалеет ее. Всего два слова: «головушка», «прелест­ного» - но за этими двумя словами - нежность и сочув­ствие.

Наступило утро. Но Татьяна ничего не видит. «Она зари не замечает», и только появление няни прерывает ее задумчивость. Второй разговор Татьяны с няней сно­ва удивительно точно рисует два совсем разных мира: молодой, яркий, влюбленный, мятущийся мир девушки и спокойный, медлительный, скучно-однообразный мир няни. Татьяна в волнении, речь ее прерывиста:

Не думай... право... подозренье...

Но видишь... ах! не откажи.