Врагов имеет в мире всяк, Но от друзей спаси нас, боже!
Речь идет о светских чувствах - тех самых, которые заменили в душе Онегина настоящие и погубили его счастье. Ведь в свете именно так и случается,
Что нет презренной клеветы, На чердаке вралем рожденной И светской чернью ободренной... ...Которой бы ваш друг с улыбкой, В кругу порядочных людей, Без всякой злобы и затей, Не повторил стократ ошибкой...
Пушкин имеет в виду конкретный факт: Толстой- Американец, называвший себя его другом, распространял клевету на поэта в то время, как он был в ссылке и не мог ни опровергнуть слухов, ни вызвать Толстого на дуэль... Но сколько таких конкретных фактов можно было найти в мире лицемерия, окружавшем Онегина, - и Пушкина окружавшем тоже...
Любые человеческие отношения оказываются ложью в этом мире:
Родные люди вот какие: Мы их обязаны ласкать, Любить, душевно уважать... ...О рождестве их навещать... ...Чтоб в остальное время года Не думали о нас они...
Вспоминается начало романа: Онегин, едущий к дяде из-за наследства и вздыхающий: «Когда же черт возьмет тебя!»
Итак, ни дружбы, ни родства не существует в мире, где живет Онегин.
Зато любовь красавиц нежных Надежней дружбы и родства... ...Конечно так. Но вихорь моды, Но своенравие природы, Но мненья светского поток...
Вот в чем главная беда: «мненья светского поток» оказывается сильнее любого чувства, даже любви. А поток этот всегда мутен, всегда несет грязь! Страшный вывод делает Пушкин:
Кого ж любить? Кому же верить? Кто не изменит нам один? ...Любите самого себя, Достопочтенный мой читатель!
Пушкин, как и Герцен после него, не дает прямого ответа на вопрос: кто виноват? Но всем ходом событий он подсказывает читателю этот ответ: виноват стиль жизни, бездеятельной и лицемерной, бесстрастной и пустой, который убил в Онегине живые чувства; то общество, которое обрекает живущих в нем людей на подобие любви, подобие дружбы, подобие деятельности... Так вот и живет Онегин: много раз обманувшись в людях, он теперь боится и не умеет любить кого-нибудь, кроме самого себя. Но Татьяне-то от этого не легче!
Увы, Татьяна увядает, Бледнеет, гаснет и молчит! Ничто ее не занимает, Ее души не шевелит... ...Но полно. Надо мне скорей Развеселить воображенье Картиной счастливой любви. Невольно, милые мои, Меня стесняет сожаленье; Простите мне: я так люблю Татьяну милую мою!
Все, что здесь сказано, - правда. Пушкин любит Татьяну и сочувствует ей - правда. В следующих строфах он «развеселит воображенье» картиной любви Ленского и Ольги - правда. Но только счастливая ли это любовь? Об этом Пушкин предлагает подумать читателю. Проявления любви Ленского он рисует с почти неуловимой, но колкой иронией:
Он вечно с ней. В ее покое Они сидят в потемках двое; Они в саду, рука с рукой, Гуляют утренней порой... ...Он иногда читает Оле Нравоучительный роман... ...А между тем две, три страницы (Пустые бредни, небылицы, Опасные для сердца дев) Он пропускает, покраснев. Уединясь от всех далеко, Они за шахматной доской... ...Сидят, задумавшись глубоко, И Ленский пешкою ладью Берет в рассеянье свою.
Поедет ли домой, и дома Он занят Ольгою своей. Летучие листки альбома Прилежно украшает ей...
Итак, прогулки, чтение нравоучительных романов, игра в шахматы, стихи в альбоме - что ж, все это вполне возможные занятия для влюбленных. Но Пушкин не позволяет читателю отнестись к ним всерьез. Прогулки с Ольгой Пушкин называет «сладостной неволей»; в романах Ленский, оберегая Ольгу, пропускает «опасные» страницы; игра в шахматы нужна, только чтобы посидеть рядом, и, наконец, над альбомом Ольги Пушкин прямо смеется:
Конечно, вы не раз видали Уездной барышни альбом, Что все подружки измарали С конца, с начала и кругом.
Лет сорок назад альбомы такого типа и с теми же «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня» можно было встретить - и не так уж редко - у наших современных девочек. Сейчас альбомы вывелись, их заменили тетрадки со стихами; часто в таких тетрадках записываются действительно прекрасные стихи Блока, Есенина, Заболоцкого, Мартынова, Смелякова, но ведь и то, над чем смеялся Пушкин, осталось! Остались сделанные «назло правописанью» записи стихов «без меры», они бывают «уменьшены, продолжены», как у Ольги Лариной!
Надо сказать, что, как бы мы ни смеялись вместе с Пушкиным над глупенькими провинциальными барышнями, мы в то же время должны быть им благодарны. Ведь их альбомы сохранили для нас бесценные сокровища: стихи Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Языкова и многих, многих великолепных поэтов. Сколько пушкинских стихов осталось в альбомах барышень из Тригорского! И сам Пушкин, вдоволь насмеявшись, все- таки признается:
В такой альбом, мои друзья, Признаться, рад писать и я, Уверен будучи душою, Что всякий мой усердный вздор Заслужит благосклонный взор...
