К вечеру начался мелкий дождь. Серая морось пеленой легла на окрестности. Им удалось кое-как напиться и с трудом набрать воды в пластмассовые бутылки. Жажда до этого была просто убийственная. Кроме того, теперь приходилось шлёпать по лужам, смахивать со лба капли, затекающие в глаза. В этой мороси они выбрели к сонному поселению: десяток домов в долине, стиснутой двумя лесистыми склонами. Впрочем, оказалось, что не такое уж оно сонное. Когда преподаватели двинулись к крайнему дому, намереваясь попросить еды, а, может быть, и переночевать, оттуда вышли двое мужчин с винтовками, по виду отец и сын, и одновременно махнули дулами — проходите. Из соседних домов тоже вышли мужчины с оружием.
Делать нечего, побрели дальше. Примерно через километр-полтора наткнулись на кошмарную бойню — двенадцать трупов, разбросанных по каменистой площадке.
Зарина, стараясь не вглядываться, стащила с подростка, её ровесника, прозрачную полиэтиленовую накидку и отодрала прикреплённый к поясу телефон. Её собственный телефон почти разрядился. Тело сотрясала крупная дрожь. Казалось, что подросток сейчас вскинется и схватит её жёсткой рукой. Она долго не могла успокоиться. Зато теперь у неё были защита от дождя и айфон.
Ночевали они в небольшой пещере, которую обнаружили уже в плотных сумерках. Внутри было сухо, хотя пыли нанесло почти по щиколотку. Чернело кострище, обложенное кругом камней, нашлась в углу куча древесных обломков, запасённых, вероятно, предшественниками. Развели огонь, слегка обсушились. Страшно хотелось есть, младшие девочки всхлипывали, преподаватели безуспешно их успокаивали. Новости из интернета, если удавалось что-нибудь выловить, мягко выражаясь, не радовали. Европейские страны одна за другой объявляли о введении на своих территориях чрезвычайного положения. Закрывались границы, отменялись авиарейсы, эвакуировались прибрежные города. Безумные людские течения захлёстывали государства Центральной Европы. Беженцы прорывали любые кордоны, захватывали машины, автобусы, велосипеды, гроздьями висли на поездах, сминали спешно выдвинутые навстречу им воинские подразделения. Ночевали на улицах, грабили магазины. Разворачивались настоящие битвы между мигрантами и местными жителями. На увещевательные правительственные заявления никто внимания не обращал. Эфир был полон горячечных голосов комментаторов, ведущих «репортажи из хаоса». Никому не было дела до горстки детей, затерянных в горах.
Слабым проблеском для Зарины стало лишь то, что её почтовые отправления начали появляться на том самом нелепом канале «МИМ». Они были порезаны, отредактированы, сопровождались какими-то невразумительными пояснениями, располагались не по порядку, комментарии к ним были просто чудовищные, но они, вопреки всему, появлялись, их смотрели, читали, они, судя по количеству откликов, производили впечатление. Фантастика, иначе не назовёшь!.. Правда, она так устала, что не было сил радоваться. Не было сил удивляться, как у неё получилось нечто, не поддающееся осмыслению. Она лишь сделала айфоном ещё одну запись: горит костёр, тянутся к нему дрожащие руки, проступают из темноты грубые сколы камня.
Ни слова — хриплое дыхание, кашель.
Первобытные колеблющиеся блики на лицах.
А на сотни километров вокруг — непроглядная ночь....
Итак, мы взялись за фильм. Продюсера звали Аврелий, и он сразу же вызвал у нас симпатию тем, что ироническим тоном, как бы посмеиваясь над собой, сказал, что такое имя объясняется завышенными ожиданиями родителей.
— Марк Аврелий — один из «счастливых императоров Рима»: золотой век империи, философ на троне... Просвещение, интеллектуальный расцвет... Папа с мамой надеялись, что я тоже стану философом, мыслителем, интеллектуалом. В известной мере я им и стал, только философствую на языке, им не слишком понятном. Ничего, кажется, привыкают...
Аврелий пересмотрел все наши материалы. В том числе те, которые мы решили не выставлять. Реакция у него была чисто профессиональная. Увидев тела, он лишь моргнул, заметив: однако, натурализм.
Через секунду добавил: но если немного подретушировать, сойдёт. Чувствовалось, ролики произвели на него впечатление. Закончив просмотр, он, видимо для солидности, с минуту молчал, а потом неторопливо кивнул:
— Да, с этим можно работать.
Он вообще всё делал неторопливо.
Мне раньше казалось, что продюсер, то есть человек, который организует такую сложную штуку, как кинопроцесс, должен обладать невероятной, демонической энергетикой: непрерывно бегать, кричать на всех, подталкивать, тормошить. Аврелий, напротив, был поразительно тих и меланхоличен, ни на кого не кричал, внимательно выслушивал каждого собеседника, даже ненормативной лексики не употреблял, и вместе с тем возникало в его присутствии чувство, будто вращается тяжеленный, исполненный инерции маховик, приводя в движение всё, что связано с ним системой невидимых передач. Ни остановить, ни замедлить его нельзя.
В ту нашу первую встречу он подвёл итог:
