Вадим расположил нашу студию в двух этажном флигеле, за Домом быта, в глубинах хозяйственного двора. Для работы не очень удобно: справа — кабинет бухгалтерии, транспортный отдел и юрист, та же Кира, которая, естественно, занималась не только нашим каналом, слева — маркетологи и отдел сбыта. Через нас всё время ходили. Поэтому записи мы обычно назначали на вечер, да и сами предпочитали работать после шести, когда народ расходился. Так вот, дождавшись, пока за последним сотрудником закроется дверь, Лёлик, повращавшись туда-сюда в кожаном компьютером кресле, не оборачиваясь ко мне, даже не глядя, начинал тихонечко говорить, что, если нас, то есть всё человечество, ожидает гигантская катастрофа, если множество людей скоро погибнет, а сотни миллионов, может быть, миллиарды превратятся в беженцев, не имеющих ни двора, ни угла, то мы не имеем права спокойно на это смотреть. Не можем превращать это в шоу и выжимать деньги из апокалипсиса, несущего смерть.
— И что? — через какое-то время, истощив терпение, спрашивал я.
— Наверное, надо что-то делать...
— Твои предложения ? — я к нему обычно тоже не оборачивался.
Лёлик мялся, поскрипывал кожей кресла и говорил, что следует, вероятно, обратиться в прессу, а также — сообщить об этом правительству и компетентным органам.
— Отличная идея, — отозвался я. — Сейчас они все прибегут, пожмут тебе руку, скажут: «Спасибо вам, Алексей Матвеевич, что предупредили нас о грозной опасности». Прилетит на голубом вертолёте Генеральный секретарь ООН — как его там? — и повесит тебе медаль вот такого размера — за спасение человечества.
— Для прессы — это сенсация, — говорил Лёлик.
— Да ты в интернет загляни. Там этих сенсаций — по четырнадцать штук каждый день. Атланты, рептилоиды, гости из будущего, тайные базы американцев на другой стороне Луны... Кстати, ты вычислил, хотя бы примерно, когда катастрофа может произойти? Нашёл что-нибудь в роликах, как это соотнести с нашим временем? Когда всё это на хрен повалится — через десять лет, через пятьдесят, через сто? Есть какие-нибудь хронологические привязки?
Лёлик сразу мрачнел:
— Нет... Ничего... Если бы у нас было больше материалов...
И он утыкался в экран компьютера.
Последнее время он только и делал, что выискивал в мире признаки надвигающегося бедствия.
Сообщал:
— А вот пишут про наводнение в Таиланде. Пострадали три тысячи человек... Ещё — затяжные дожди на востоке Франции, опасаются, что погибнет весь урожай... Снова ускорилось таяние ледникового щита Гренландии, климатологи предвещают... — ну и так далее.
Я лишь отмахивался.
Бог с ним, с Лёликом. Лёлик— это ещё ладно. Гораздо труднее было разговаривать с Кирой. Собственно, мы и не разговаривали, но рядом с ней мне становилось как-то не по себе. Словно лично я виноват, что весь мир скоро накроется медным тазом.
Однажды я не сдержался:
— С чего ты решила, что это именно наше будущее?
Кира распахнула глаза:
— А чьё же тогда?
— Ты что-нибудь о параллельных измерениях слышала?
— Это теория Эверетта? Вселенная расщепляется при каждом квантовом переходе? Миров бесконечное множество, и есть среди них такие, которые фактически неотличимы от нашего? — Она поморщилась. — Чушь всё это. Яак Хинтикка уже давно показал, что расщепление происходит только на квантовом уровне. Но по мере приближения к макромиру, то есть к нашей реальности, онтологические траектории укрупняются, поглощая друг друга, и остаётся единственная версия — та, где мы существуем.
Кира меня поражала. Казалось, она знает вообще всё на свете. Вот и в квантовой физике разбирается. Против воли я представлял, как она прозрачными летними вечерами лежит на тахте в своей стерильной — ни пылинки — квартире на Бронницкой улице и читает монографию Уилера «Гравитация, нейтрино, Вселенная». А что? Не телевизор же ей смотреть. Не на свидания бегать. Мне становилось не по себе. Какого чёрта я тогда к ней полез? Ну, принял лишнего, — всё равно, надо соображать. Есть же проверенная опытом поколений мудрость: на работе — ни с кем никогда, ни-ни. Сам себе повесил на шею хомут... Поначалу мне представлялось, что это как-нибудь постепенно развеется, в конце концов, чёрт, сколько можно страдать! Но прошло больше года, собственно, почти полтора года, а Кира тем не менее порой поглядывала на меня так, что хотелось чем-нибудь в неё запустить. Взгляд брошенного котёнка. В чём моя вина?
Взрослая женщина, её никто ни к чему не принуждал. А насчёт теории Эверетта, которую я потом посмотрел, так, честное слово, мне было на неё начхать. Не верил я ни в какие множественные Вселенные. И в приближающуюся глобальную катастрофу не верил. Или, точнее, верил, но — как-то абстрактно, не до конца.
Поэтому иногда я срывался:
— Успокойся, до твоего апокалипсиса ещё надо дожить! Оглянись: у нас только-только что-то стало налаживаться. Ты хочешь всё это угробить?
Кира, не повышая голос, отвечала:
— Ну да, миру погибнуть или мне чаю не пить?
Судя по тону, это была цитата. Только я не знал, откуда, — не знал и знать не хотел.
