— Э-м-м. — Не успеваю я изумленно моргнуть, как он наклоняется и целует меня в макушку.
Когда Федя уходит, Влад начинает смеяться. Нет, правильнее будет сказать — ржать. Как самый настоящий белоснежный конь. Конь на доске для серфинга. Вот это он и есть.
— Придурок, — бормочу я, все же взявшись за вилку и пододвинув к себе тарелку с омлетом.
— Вы на грани, — говорит он, успокоившись.
— Лично я сейчас на грани того, чтобы тебя треснуть.
— Меня вообще-то отец бил все детство, если ты забыла. Некрасиво угрожать мне кулаками.
— Издеваешься?
— Немного, — признает он. — Но между вами такое напряжение, что ни сегодня завтра рванет.
— Ничего не рванет, угомонись.
— Еще как рванет. Будет целый фейерверк, а жаркие поцелуи перейдут в сцену восемнадцать плюс. Если срочно понадобятся презервативы, можешь взять мои. Мне для тебя ничего не жалко.
Почувствовав, что начинаю краснеть и непроизвольно представлять описанную им сцену, я хватаюсь за кружку и залпом выпиваю оставшийся чай.
— Ты ужасный засранец, Влад. И, в отличие от Феди, я хороший отзыв о твоей гостинице не оставлю.
— Достаточно написать, что владелец этого места ходячий секс.
— Все. — Хлопнув в ладони, я поднимаюсь с места. — Я пойду.
— Ты еще не доела, — он берет меня за руку и улыбается. — Ну, прости, я больше не буду.
Меня вдруг прознает внезапным осознанием нашей с ним общей природы.
— Ты мне сейчас кое-кого напомнил, — заявляю я, сев обратно.
— Надеюсь, не страшного бывшего?
— Нет.
Быстро доев омлет и слопав пару вареников со сметаной, я смотрю на задумчивого Влада. Всего пять минут в тишине, без шуток и подкатов, — и он поник. У него нет того, что есть у меня. Поэтому ему так плохо.
— С днем рождения, — говорю я, встав из-за стола.
— А? — вздрагивает он. — Ты о чем? Я зимой родился.
— Когда, если не сейчас пожелать тебе найти человека, рядом с которым тебе не придется играть и так сильно стараться.
— Я не играю, — ощетинивается он. — Я такой и есть.
— Кто так сказал? Твой папа?
Так и не дождавшись ответа, я качаю головой.
— У меня хорошие родители. Но это тоже непросто.
— Неужели? — фыркает Влад.
— Да. Тебя называют талантливой, перспективной, умной. Тебе прочат большое будущее. В тебе видят только твою стойкость и сильный характер. Видят твою борьбу, называют тебя победителем. Гордятся тобой. Хвалят. А потом ты лажаешь и не знаешь, как показаться им на глаза. Они не разочаруются, продолжат в тебя верить. Но хорошие родители не примут того, что ты сломался. Они захотят тебя починить. Вернуть все, как было. А ты не найдешь в себе сил, чтобы это остановить. Позволишь им себя латать, сделаешь вид, что тебе становится лучше. Но внутри у тебя будет боль. За себя. За них. За других хороших родителей. И за других таких же, как ты, детей.
— Я тебя не понимаю.
— И не должен. У нас разные ситуации. Но мы похожи в том, что стараемся соответствовать навязанному нам образу. Плохой он или хороший. Это все равно установка, мешающая быть собой. А когда правда пытается выйти наружу, мы прячем ее за шутками и прочей херней.
— Может, и так. — Откашлявшись, Влад тоже поднимается с кресла. Теперь мы стоим друг напротив друга — напряженные и расстроенные.
— Я тебя, конечно, плохо знаю, но ты мне нравишься. И поэтому хочу, чтобы ты освободился от этого груза.
— Что ж… это взаимно. Не знаю, что у тебя там за проблемы с твоими хорошими родителями, но ты точно справишься.
— Ладно, — заключаю я, оглядываясь по сторонам. — Еще увидимся, да?
— Обязательно, — подтверждает Влад, опустив понурый взгляд в пол.
Я ухожу, чувствуя себя мерзавкой, которая разбередила чужие раны. Возомнила себя экспертом, раздаю налево и направо советы, а у самой в жизни черт-те что творится. Может, у меня и есть Федя, только вот я все равно молчу. Чего только стоит моя утренняя истерика под одеялом. Становится так тошно от самой себя, что я просто не могу вернуться в номер. Дохожу до двери, а затем разворачиваюсь и направляюсь к лестнице. Спустившись на первый этаж, набираю ходу и на скорости выбегаю из гостиницы прямо в домашних тапочках. В полузабытьи бреду по улице, пока не добираюсь до пляжа. Сбросив обувь, захожу в море и иду, иду, иду, пока вода не начинает затекать в уши. В моменте мне становится так легко и спокойно, что мне хочется идти дальше. Идти, идти, пока вода не скроет меня полностью. Но потом боковым зрением я замечаю, как далеко от меня берег, и начинаю паниковать. Еще несколько секунд назад, мои ступни касались прохладного и мягкого на ощупь песка, а теперь никакого дна подо мной нет. Будто бы его там и не было никогда. Словно я сама и море вокруг меня — не более, чем иллюзия. Или просто мой сон. Эта мысль меня успокаивает, и я расслабляюсь. Перестаю хватать ртом воздух и пытаться плыть. Опускаю руки, а вместе с ними подкашиваются и ноги. Но в тот момент, когда мою нагретую солнечными лучами светло-рыжую макушку накрывает прохлада, чьи-то руки обвивают мою талию.
— Ты с ума сошла?! — кричит Федя мне в ухо, и я прихожу в себя. Он прижимает меня к себе, как любимую игрушку, которую вот-вот унесет в море.