– Мне не нужны деньги Кассиана, – сказала я, моя улыбка была холодной, как лед. – На моем счету, знаешь ли, полмиллиона золотых. Чудеса, правда?
Его лицо застыло, ухмылка лопнула, как стеклянная иллюзия. В глазах вспыхнуло понимание, смешанное с яростью, и это было опьяняюще. Мужские губы сжались в тонкую линию, пальцы вцепились в подлокотник, костяшки побелели.
– Надейся, что их хватит, – прошипел Ричард, его голос дрожал от еле сдерживаемой злобы.
– Дамы и господа, лот номер один! – раздался голос аукциониста, привлекая наше внимание. – Фабричное здание на улице Алхимиков, две тысячи квадратных метров, пять производственных цехов. Более полутора веков оно принадлежало роду Монфор, однако на текущий момент фамильное имя отозвано.
Шепот прокатился по залу, как ветер перед бурей.
– Стартовая цена – пятьдесят тысяч золотых, – объявил аукционист.
В пять раз ниже, чем мечтал Ричард. Идеально.
Я неторопливо подняла табличку, мои пальцы были твердыми, несмотря на внутреннюю дрожь.
– Пятьдесят одна тысяча, – сказала я, мой голос был мягким, с легкой насмешкой.
Я повернулась к Ричарду, поймав его взгляд, и улыбнулась – едва заметно, хищно.
– Думаю, даже останется на новую крышу для фабрики.
Он не ответил. Его челюсть напряглась, желваки заходили, глаза полыхали бессильной злобой.
Зал затих, воздух стал густым, как перед грозой. Гости переглядывались: кто-то с изумлением, кто-то с тревогой, кто-то с осторожностью хищника, чующего ловушку.
Конкуренты, пришедшие за «Монфор Альба», изначально считали это легкой добычей. Фабрика, лишенная покровительства знатного рода и погрязшая в скандалах, казалась им беззащитной жертвой. Однако ситуация изменилась кардинально – без имени Монфор это было просто производственное здание, набор кирпичей и котлов. А я, Амалия де Монфор, теперь Эр Рейн, оказалась не просто бывшей владелицей, но и любимой женой Кассиана – спасибо ярким газетным заголовкам – одного из самых влиятельных и загадочных аристократов столицы.
Его присутствие заставляло конкурентов колебаться. Кассиан всегда держался в тени, избегал публичности, и именно это делало его особенно опасным. Никто не мог предугадать, на что способен этот человек, если кто-то осмелится перейти ему дорогу. И никому не хотелось проверять это на собственном опыте.
Торги шли вяло. Я с удовольствием, почти играючи, время от времени перебивала чужие ставки, поднимая цену минимально допустимым шагом.
И с каждой моей ставкой Ричард рядом все сильнее закипал.
Он почти не двигался, но напряжение исходило от него волнами. С каждым щелчком таблички в моей руке я чувствовала, как его злость нарастает – глухая, бессильная, сдерживаемая только приличием.
И это было восхитительно.
– Продано! – выкрикнул аукционист через полчаса. – Леди Амалия Эр Рейн, сто тысяч золотых!
Фотоартефакты вспыхивали со всех сторон, но я продолжала сидеть с безупречно прямой спиной, сохраняя на губах уверенную полуулыбку. Именно в этот момент к нам подошел официант с двумя бокалами шампанского на серебряном подносе.
– По традиции для продавца и покупателя, – почтительно поклонился он.
Мое сердце учащенно забилось – наступал решающий момент. Пальцы слегка дрожали, когда я брала бокал, но этот тремор был заметен только мне. Ричард схватил свой бокал с преувеличенной небрежностью.
– Поздравляю, дорогая. – Он резко стукнул бокалом о мой, едва не разбив хрусталь. – Фабрика снова твоя.
И выпил залпом, не сводя с меня глаз. Я поднесла бокал к губам, но не отпила, лишь улыбнулась – холодно, почти ласково, как перед ударом.
– Знаешь, что действительно забавно? – Мой голос звучал мягко.
Его веки нервно дрогнули, ухмылка застыла.
– Ты все еще пытаешься шутить? – бросил он, но в его тоне мелькнула тревога.
Я наклонилась ближе, чтобы только он мог расслышать мои слова:
– Ты не получишь ни гроша, – прошептала я. – Ни единой монеты.
Ричард отпрянул, его ухмылка наконец сползла.
– Это еще с чего? – попытался он парировать, но голос предательски дрогнул.
– Очень скоро все узнают, как ты присвоил фабрику. Каждый грязный трюк, каждую подделку, каждую ложь.
Ричард резко выпрямился, выдавливая из себя показной смех:
– И кто же им расскажет? У тебя, прости, доказательства появились?
Я медленно провела пальцем по краю своего нетронутого бокала, губы растянулись в улыбке, полной кошачьего самодовольства.
– Зачем мне доказательства, – прошептала я, наклоняясь так близко, что ощутила дрожь его дыхания, – если твой собственный язык станет моим союзником? Разве тебя не предупреждали, – мой взгляд скользнул к его опустевшему бокалу, – что нельзя пить в компании обиженной женщины? Особенно если она знает толк в зельях.
Демонстративно подмигнув, я поставила нетронутый бокал на поднос проходящего официанта.
Ричард застыл. Зрачки его расширились, превратив глаза в два черных бездонных колодца. Пальцы судорожно сжали горло, будто пытаясь остановить уже начавшее свое действие зелье.
В этот момент вспышки фотоартефактов ослепили нас. Газетчики хлынули вперед, окружая со всех сторон, их голоса сливались в гул:
