– А ты разве не замечал, что они как вечные дети? Все делают резво, я бы даже сказал с озорством каким – то. Хоть на мышей охотятся, или оленя загоняют, хоть когда общаются промеж себя, или щенков своих уму поучают, всегда с озорством все делают.
– Видал я, как они трупы людей жрут, – поморщившись, буркнул инженер, – без озорства и с остервенением.
– Ну…, падальщики они и что теперь? Они же природу чистят! Вот, к примеру, зимой возьми, ходят за копытными, а нападают лишь на хворых, да на убогих. Загонные охоты на здоровых копытных, лишь во время голодухи сильной устраивают. Я за ними с удовольствием всегда наблюдаю, они сурьезно лишь к своим деткам относятся.
– Тебя послушать, так решить можно, что это милейшие животные, а самое главное безобидное и беззлобное, – буркнул инженер.
– Конечно! Они шельмы, даже свою территорию охраняют без остервенения, не то, что наши волки. Скажи, Бен, прав я али нет?
– Койотами их аборигены прозвали, – отозвался тот. Шагая рядом с казаком. – Это вроде как на их языке означает "божественные собаки". А насчет их миролюбивого норова, так я так скажу…, у нас в нижних штатах, особенно в скотоводческих районах – это настоящая беда для ковбоев. Вы не поверите, но его когда-то завозили в Джоржию и Флориду как дичь редкую.
– Ну, теперь – то койот не дичь – это точно, – усмехнувшись, проговорил Степанов. Разглядывая замысловатые следы на снегу.
– Это точно! Теперь они обжились и с легкостью осваивают все новые территории, вот и до ваших земель добрались.
– Сейчас эти божественные собаки, возможно трупы наших казачков жрут, – со злостью, проговорил инженер. – В форте "Око империи". Да, жалко, что с полчанами все так случилось…, а все из-за каких – то паршивых индейцев и латинян. Я как чувствовал натуру их подлую.
– Это ты про Конели, или про Сулему? – уточнил Орлов.
– Да они, что один, что другой – одного поля ягоды! – с негодованием, выпалил инженер. – Ползают по земле нашей, да еще и злодейство учинить норовят!
– Ох и не любишь ты, Иван Иванович, служителей культа. Или обиду на Сулему затаил, за то, что по голове камнем ударил? – усмехнувшись, проговорил поручик.
– Причем здесь все это? Да и любить мне их за что! Рабочий класс сейчас во всем мире, складывается в самостоятельную силу, а церковники для них, как и для крестьян – это же злейший враг. Они же с властями повсеместно ведут борьбу супротив движения рабочих, да и крестьян тоже обидеть норовят.
– А им – то это для чего? – с сомнением, прошептал Степанов.
– Как это для чего! Ну, ты даешь, казак! Чтобы ни развивалось более революционное движение повсеместно, чтобы наука не развивалась – ее развитие ведь для церковников смерти подобно. Они наивные считают, что все это можно остановить!
– Ох, и плачет по тебе острог, Иван Иванович, – испуганно, проговорил урядник. Отчаянно крестясь при этом.
– А ты всерьез считаешь, что они все искренние и глубоко набожные люди? – рассмеявшись, уточнил инженер.
– А как же иначе – то? Они же, как помосты между землей и небом, а помосты Небесной Церкви Божией, будут всегда блестеть чистым золотом и светлыми посылами для всех нас.
– Да-а-а-а? – протянул инженер, с удивлением. – А разве богоугодным делом, они занимаются в наших землях? Впрочем, как и в других частях света! Не-е-е-т милейший, сказывают они одно, а делают совсем другое – это же ростовщики первейшие и контрабандисты наглые. Причем зло умышляющие и творящие не только в наших землях, но и в Африке, и в Азии, и в Южной Америке. Среди них ежели повнимательней присмотреться, порядочных и истинно верующих людей единицы!
– Ох и грешно гутаришь, Иван Иванович, – пробормотал, казак испуганно. – Не суди, да не судим будешь! Кто же они тогда по твоему?
– Да кто угодно! Купцы, политические интриганы, – жулье одним словом. Которое храбриться лишь перед безвольными и угнетенными рабами. Ну да ничего, придет время, народы прозреют и припомнят им их подлое нутро, которое они под рясами прячут.
– Тихо всем! – горячо, прошептал Джон. Внезапно останавливаясь. – Вроде говорят, где – то.
В наступившей тишине все стали напряженно вслушиваться, пытаясь уловить в шуме прибоя человеческую речь.
– Это белка, Америка, – проговорил, наконец урядник. Кивнув головой на одну из елей. – Вот ведь дитя природы, одна у нее думка, в отличие от нас, как бы год был поурожайнее.
Все посмотрели в указанном направлении на зверька, который с любопытством разглядывал людей, положив свой пушистый хвост на спину, цокая и стуча лапками по ветке при этом.
– Ну, что, Америка, показалось или как? – тихо, спросил Орлов. Внимательно изучая в бинокль, подступающий к берегу хвойный лес.
– Да черт его знает, – сплюнув, отозвался тот, – посмотри на скалы. Может там, кто бормотал.
Поручик перевел взгляд на склоны гор, с припорошенными снегом ельником, затем на долину между скал, которая терялась в синей дымке, из-за больших расстояний и тихо проговорил:
– Нет вроде никого, но на всякий случай, давайте пойдем по кромке леса, а то на открытой прибойной полосе, нас с любой стороны увидеть можно.
