Эллис вздохнул так, словно боялся озвучить ответ – пускай и очевидный.
– Я сочувствую им, Лили. Поверьте мне, искренне сочувствую. Но даже если Джеральдина потребует вернуть ей детей, я не могу себе представить, чтобы Миллстоуны отдали их ей без борьбы. На их стороне практически все, включая первоклассного адвоката. Что может противопоставить им Джеральдина? На моей памяти достаточно примеров, когда служители закона поддерживали богатых приемных родителей. Ни один здравомыслящий судья не вернет детей бедной вдове. – Эллис помолчал и с неохотой добавил: – Тем более той, что продала собственных детей.
– Но она же не торговала ими
Эллис замолчал, и Лили испугалась, как бы он не воспринял ее аргумент как издевку. Она совсем не хотела его обидеть. Она только подчеркнула, что он в курсе всей ситуации.
Но затем Эллис потер шею. Похоже, он размышлял. Обдумывал все варианты, взвешивал «за» и «против».
– Эллис, неужели мы уже ничего не сможем сделать? Должен же быть какой-то выход!
Поведя плечом, Эллис встретился с ней глазами:
– Честно? Если бы я думал, что это поможет, черт, да я бы сам оплатил все судебные издержки! Но чтобы взяться за это дело, любой уважающий себя адвокат должен быть уверен, что есть хоть какой-то, пусть и самый малый, но шанс на выигрыш.
– Значит, надо выстроить дело так, чтобы у другой стороны не осталось шансов на победу.
Эллис улыбнулся, и Лили поняла, насколько наивными были ее слова.
Пожалуй, и она сама была в какой-то степени наивной, потому что верила в наличие выхода, в то, что мощная связь, существующая между матерью и ребенком, способна преодолеть любые препятствия, их разделяющие. Впрочем, Лили также уже усвоила, что поддержка другого человека, даже неожиданная, бывает гораздо важнее и действеннее.
Джеральдина нуждалась в их помощи больше, чем думала. И Эллис не сможет этого отрицать, если взглянет на ее ситуацию глазами Лили.
– Если я заслужила второй шанс, – произнесла молодая женщина, – то и Джеральдина его заслуживает.
Эллис наклонил голову – всего на секунду. А потом снова погрузился в свои раздумья.
И впервые в жизни Лили отважилась рассказать свою историю другому человеку, вне круга ее семьи.
Не всю, естественно. Но почти всю.
– Летом перед выпускным классом, – начала Лили, – я провела несколько недель на берегу моря, с семьей одной своей подружки. И там я встретила парня… Он был красив и обаятелен, и я поверила, что это любовь. – Лили подчеркнула нелепость этой мысли кривой усмешкой. – Конечно же, я поняла, насколько была глупой, когда он начал увиваться за другой девушкой. Но к тому моменту было уже поздно… Изменить то, что я наделала, было нельзя…
Она позволила своему намеку повиснуть в воздухе, не желая описывать их вечера с прогулками у моря, сладко-вкрадчивым шепотом, трепетной дрожью и поцелуями, которые привели к гораздо более серьезным последствиям.
– Я была совсем юной и очень испугалась. Я представила себе скандал… и травлю, которую придется претерпеть моей семье… и ребенку… И я согласилась от него отказаться. – Называть Сэмюэла по имени ей не пришлось. Легким кивком Эллис показал ей, что понял, о ком велась речь, и побудил продолжать. – Это было самое разумное решение на свете. Я даже написала ему письмо на будущее, попыталась все объяснить. – Ни одно другое письмо не далось Лили с таким трудом, но все-таки она его написала, для всеобщего блага. – А потом он родился. Я только раз поглядела на этого чудесного, прекрасного малыша, который фактически был частицей меня… И не смогла от него отказаться. А бумаги уже были оформлены. Я стала просить, умолять… – В груди Лили забродили давно похороненные чувства, отголосок давней бури. – Если бы отец не вступился тогда за меня и за Сэмюэла, агентство по усыновлению лишило бы меня сына. И это стало бы самой большой ошибкой в моей жизни.
Только высказав скороговоркой все эти слова, Лили осознала, что смотрела в сторону, снова созерцая в темноте те неизгладимые из памяти сцены. Немые, как черно-белые кадры из фильмов с Чаплиным. И каждая из них всплывала и исчезала, словно расплывшись в туман.
С усилием Лили перевела глаза на Эллиса – внезапно испугавшись осуждения. Точь-в-точь как Джеральдина. Но сострадание, которое она увидела в глубине его глаз, вся его поза, с которой он слушал, тут же рассеяли все ее страхи.
– Я вас услышал, – произнес Эллис. И этот ответ означал больше, чем она могла себе представить. А свою позицию Эллис подкрепил нежнейшей из улыбок.
Дилларды принадлежали друг другу. И в этом смысле они ничем не отличались от семьи типа Линдбергов. Только у Джеральдины не было в распоряжении команды ищеек, рыскавших без устали денно и нощно. Как не было у нее и крупных сбережений, чтобы предложить их в награду или выкуп. Как и известного имени, достойного передовиц общенациональных газет.
А были только Лили и Эллис. И еще правда. Правда в том, что все было просто: если в их силах было помочь Джеральдине, разве могли они не попытаться?
