Это кажется, что если полюбил другого, то на первого станет все равно. Не станет. Если человек был родным, жил с тобой нормально, то не станет. Невозможно перечеркнуть одним взмахом прошлое. А нас с Андреем связывало пять лет университета и пять лет работы. Я до конца ощущала, что не люблю его больше, не желаю, но от этого он не переставал быть родным, как бы ни отдалился. Марс, Андрей, случившееся напоминало катастрофу. С этим придется научиться жить дальше. Нужно сказать всему этому «Да». Нужно, но пока на это у меня нет душевных сил.
Завтра снова выходить на работу. Мне следует узнать, как дела у Руфуса, передать пациентов. Но сейчас хотелось одного — хоть как-нибудь, хоть немного справиться с собственным ступором и очумелостью в душе.
Я долго отмокала в ванной, игнорируя входящие звонки, еще дольше смотрела на горящий камин, не в силах принять случившееся. И утром, все же заставила себя выползти из кровати, собраться и поехать в больницу.
Меня ждал сюрприз.
Пропуск не сработал у входной двери на этаж кардиологии. Чувствуя себя дурой, я еще несколько раз попыталась войти, но тщетно. Спустилась вниз, в общий приемник на первый этаж и вызвала службу техподдержки. Молодой техник повертел в руках пропуск, проверил на своей технике, пробил штрих-код по базе и пожал плечами.
— Я не могу ничего сделать, заблокирован по приказу.
— Кем? — новость шокировала.
— Не знаю. Вышестоящим руководством.
Так может быть я уже уволена? И пора собирать вещи домой? Я нервно рассмеялась. Ну а что, все логично.
— И как мне теперь работать?
— Не знаю, звоните начальству, — он развернулся и ушел, оставив меня одну в бурлящем народом приемнике.
Я позвонила Мэри. Та очень удивилась, но, посмотрев в компьютере, ответила:
— Все в порядке, у тебя сегодня выходной. Завтра пропуск станет рабочим. У всех сотрудников блокируются пропуска на время отпусков, командировок и выходных. Ты не знала?
Нет, не знала.
— Отдыхай, милая.
Вышла на ступени клиники и несколько минут стояла в ступоре, пытаясь не щуриться на солнце и сообразить, что делать дальше. Не нашла ничего лучше, чем согласиться, что выходной не помешал бы. Затем вызвала такси и заскочив домой, буквально на минуту, назвала адрес Национального неврологического госпиталя.
Старинное здание из кирпича в центре Лондона с современной пристройкой. После оформления документов меня проводили в комнату для свиданий на закрытом этаже и попросили подождать.
Из мебели в комнате стол со скругленными углами и один мягкий стул. Я села, ощущая давящую изолирующую тишину, вспоминая практику в психиатрическом отделении во времена интернатуры. Находиться в такой комнате постоянно было бы жутко, но тут же об этом забыла, наблюдая, как въезжает коляска с Андреем, прикованным к подлокотникам наручниками. Если бы не многочисленные порезы и красные белки глаз с опухшим лицом, он выглядел вполне нормально. Кажется, ему все равно, что происходит вокруг.
— Ему дали успокоительное, — пояснил мужчина, привезший его. — Поговорите с ним. Бывает, им становится легче, когда они слышат голоса родных.
— Андрей, — позвала я. — Ты меня слышишь? Это я, Милена.
Не сразу, но он перевел расфокусированный взгляд, пока я рассматривала порезы. К сожалению те были ровными по краям, что указывало на то, что нанес он их себе сам. Когда такие порезы наносятся с силой, не бывает прямых линий. Они рваные, кожа буквально рвется, лопается в месте удара и там образовывается зазубренный край.
— Скажи, ты спала с ним? — спросил он на русском.
— С кем? — мне стало страшно.
Неправильный вопрос. Неверное начало.
— С Плацидом? Спасла?
— Я спала только с тобой, милый.
Почти незаметно он начал раскачиваться вперед, уголки бледных, потрескавшихся губ поползли вверх.
— Он такой сладкий, сладкий, сладкий.
— Кто?
— Его член. Понимаешь, член. Я хочу с ним слиться, я хочу быть им! С ним навсегда!
От сдавленных эмоций его голос окончательно сел, и он непонятно стал подвывать, крутя головой из стороны в сторону и пытаясь сдвинуть ткань с плеча, кусая сквозь нее.
Я расстроено посмотрела на медбрата, тот отвел глаза в сторону. Вероятно, он многое видел в этих стенах. От слез отчаяния до презрительных ухмылок радости.
— Я могу остаться с мужем наедине? Мне нужен час, — твердый взгляд давал понять ему, что возражений и отказов я не потерплю.
— Только не трогайте, это опасно, — предостерег тот, нехотя соглашаясь. — Видите, он кусается.
— Я хочу с ним только помолиться, — пояснила я, доставая из рюкзака фотографии Будд, семь маленьких чашечек для подношений и колокольчик.
Медбрат успокоился, понимающе кивнул и вышел.
Я начала ритуал сразу, пронзительно, с речитативного чтения священного текста, доступного только арья.
Спустя час мужчина вернулся, застав тихий звон колокольчика в полнейшей тишине и спящего пациента. Я встала, убирая ритуальные принадлежности в рюкзак.
— Он проспит до утра. Не будите его.
Затем повернулась к спящему мужу и прошептала ему.
— Я вернусь, как только смогу. Поправляйся.
