— Фронтовик. Инвалид. Без ноги. С войны злым пришел, людей сторонился. Дом поставил в лесу. Жил один, бобылем. К нему пытались заглянуть — по-соседски, — никого к себе не пускал. Мальчишки если лезли — поглазеть или яблоки воровать — солью по ним палил. А после того, как помер, в его доме много кукол нашли. Детских. Разных. И все — с отрубленными ногами. Оттуда слух и пошел, что маньяк. Хотя живых он сроду не обижал. Даже кур сам не мог резать — отца моего просил. А куклам — да, мстил. За жизнь свою конченую.
— А ребенка… летом… у вас правда убили? — всхлипнула Полина.
— Не убили. Утонул. На мелкой воде играл и захлебнулся. Родители пьяные были, ничего не заметили. Когда откачивать бросились, поздно было.
Взглянул проницательно:
— Андрей гулять ушел или еще куда?
— Ну… — Поля замялась.
Как признаться постороннему человеку, что сама велела родному сыну убираться?
— Говори, — хмуро велел хозяин.
— Какая разница? — запальчиво спросила она.
— Есть разница. Если просто заблудился — одно. А если из дома убежал, по-другому действовать будем.
Поля не представляла, как им действовать, — вдвоем против ночи и дремучего леса. Накатили отчаяние и безнадега.
— Брал он с собой еду или нет? — возвысил голос хозяин.
Полина пробормотала:
— Взял. Буханку хлеба.
— Ясно.
Лес стал абсолютно черным. Бородач включил мощный фонарь. Теплый луч окрасил тропинку умиротворяющим, почти солнечным светом. Но Полине стало еще страшнее.
Она осторожно спросила:
— У вас всегда при себе фонарь?
— А как иначе в деревне? — хозяин взглянул с удивлением.
— Я лично только вечером беру, — парировала она. — И вообще, куда мы идем?!
Ее спутник скупо улыбнулся:
— Логика. Я в детстве тоже от мамки убегал. Километра два прошел, устал. Дождь еще, ветер — как сегодня. Но домой-то возвращаться обидно. Вот и решил заночевать. В домике у Щербатого. Он как раз по этой дороге. Может, твой сын тоже там? Тем более Андрюха бывал в нем, путь знает.
— Он один ходил так далеко?
— Андрей сказал: вы разрешаете. Точнее, вам все равно, — уколол хозяин. — Парень там фотографии делал. Ему нравилось разные ужасы снимать. Кукол без ног. Паутину. Паук — вроде как прямо в глаза смотрит. Протез и кружка жестяная рядом, прямо натюрморт. Страшно, но глаз не оторвать. Способный малец.
Полина задохнулась от раскаяния и страха. Ничего себе новости! Сын мало того, что один лазил по заброшкам, так еще и снимал какие-то гадости? А она все голову ломала: почему Андрюша во сне часто ворочается, вскрикивает? Списывала на то, что растет. Что вечерами по телевизору вечно то «Зловещие мертвецы», то еще какая-то жуть. А ее ребенок, оказывается, делал мрачные, депрессивные снимки. А ей демонстрировал только благостные фото подснежников…
Зато с посторонним дядькой был откровенным.
Ладно, потом себя будем корить. Сейчас главное — совсем другое.
Она нервно произнесла:
— Что с ним могло случиться — если разговор прервался?
— Да просто сигнал пропал. Обычное дело для нашей глуши.
Тон бодрый, фальшивый.
Полина еще больше забеспокоилась.
Не доверяла она этому дядьке. Но других помощников все равно не имелось.
В свете фонаря показалась избушка. В окружении мрачных елей. Черная, с проплешинами мха. Крыша провалилась. Окна щерятся осколками. Сроду ее робкий, домашний мальчик — даже если он сбежал из дома — не остался бы здесь ночевать. Или она совсем не знает своего сына?!
Бородач приложил палец к губам и решительно направился к зловещему зданию.
Вошел первым, Полина за ним.
Груды хлама, пол местами провалился. Запах плесени, пыли и тлена.
Свет фонаря шарил по полу, высвечивал груды пожелтевших газет и пустые бутылки.
А потом прямо в центре безжалостного луча Поля увидела новенький телефон ее сына. С безжизненным черным экраном и разбитым стеклом.
Она закричала, и вопль раскатисто разнесся по лесу. Эхо на Селигере — как нигде, крикнешь «ау» — отзвук еще раз пять услышишь.
Хозяин грубо закрыл ей рот ладонью, рявкнул:
— Молчи!
Она в гневе отпихнула его руку, но ничего сказать не успела. Зато услышала: в доме — ритмичный, приглушенный рокот.
Бородач уверенно двинулся на звук. Пнул ногой наполовину отвалившуюся дверь, вошел из сеней в комнату и высветил фонарем сладко спящее на рваном одеяле пьяное тело. Усыпанное веснушками и какими-то рытвинами лицо, огненного цвета волосы, грязный, ветхий камуфляжный бушлат.
«Васька Рябой», — догадалась Полина.
Хозяин присел на корточки, грубо встряхнул алкаша.
Рыжий в полусне матюкнулся. Но продрал глаза, разглядел бородатого, забормотал:
— Эй, че за наезд опять? Ты че приперся сюда? Я тя не трогаю!
Ее спутник прихватил мужичка за шкирку, легко приподнял, с силой швырнул обратно, прогремел:
— Мальца здесь видел?
— Ну.
— Ты его испугал?
— Гы-гы, — весело заржал пьяница. — А че он на моей территории? Шарит, колупает, поспать спокойно не дает?
— Что ты сделал ему?
Бородач снова приложил рыжего — теперь спиной о трухлявую стену. Силушка немереная — домик, показалось, затрясся, охнул. Мужичонка тоже возмутился:
