После множества безуспешных попыток схватить строптивца, Лесовик усаживался на какой-нибудь кряжистой ветке, зевал, почесывался, словом, всячески подчеркивал, что к ветру он не относился всерьез. Лесовик был ужасно толстым. Массивная голова без шеи покоилась на широченной груди, а грудь незаметно переходила в толстую бочку живота. Весь он был покрыт густой, длинной шерстью зеленого цвета. Особенно примечательными были у него конечности — эдакие разлапистые, кривые, мускулистые коряги.
Лесовик перекинул ногу за ногу. Дерево скрипнуло. «Ну, старая, расскрипелась!..» — проворчал Лесовик. Ему хотелось бы еще поспать, но всходило солнце.
Стал почесываться. Пока занимался этой самой важной процедурой утреннего туалета, его сердитый взгляд рыскал по деревьям. И тут он увидел Юрку… Перестал чесаться. «Ты еще здесь? А ну-ка, ну-ка! Рассмотрим тебя поближе!» Лесовик встал на ноги, грузно оттолкнулся от ветки и удивительно легко перелетел на Юркино дерево. Уселся напротив. Разглядывал мальчишку с видом любопытствующего превосходства.
— Ну и как? — спросил он чуть погодя.
— Что «к-к-ак»? — пролепетал Юрка, заикаясь от робости.
Лесовик, вроде бы удивляясь, сделал комичную рожу. Он мог и не корчить ее, рожа ж без того была достаточно безобразной, — лохматая тыква с уродливой картофелиной носа.
— Как твои дела, спрашиваю! — рыкнул Лесовик деревянным голосом.
— Да никак… Вот… отдыхаю.
— Отдыха-а-ю… — передразнил Лесовик и вдруг зашелся таким хохотом, что на дереве задрожала листва. — Ха-ха-ха! О-хо-хо! У-у-хохо!
Он прямо надрывался от смеха, держась лапами за круглый, трясущийся живот. Услышав этот смех, Юрка облегченно вздохнул и робко улыбнулся. Если это чудовище так хорошо смеется, зла оно не сделает. Но до чего же уродлив! Потрясающий урод! Какая-то копна безмозглая… А мускулы! Бог ты мой, какие мускулы, так и перекатываются под шкурой! Шерсть свисает, как у овцебыка. На лапы лучше и не смотреть — вид черных медвежьих когтей нагоняет страх.
Юрка перевел взгляд на лицо Лесовика. В чаще спутанных волос сверкали зеленые глаза с черными гвоздиками зрачков. Раздвинутые смехом губы скалились двумя отменными кабаньими клыками. «Ну и ну», — уважительно подумал Юрка и еще раз робко улыбнулся. Хохот Лесовика вдруг прекратился. Лесовик вперил в Юрку жесткий взгляд:
— Не рановато ли ты улыбаешься? — спокойным голосом спросил Лесовик, а в Юрке все замерло, все онемело в недобром предчувствии.
— Что, не нравлюсь? — спросил Лесовик серьезным тоном.
— Да, не нравитесь, — ответил Юрка в душевней простоте. Лесовик нахмурился, но неожиданно подобрел, глядя на мальчишку с любопытством.
— Смешной же ты малый! — воскликнул Лесовик и опять зашелся раскатистым деревянным смехом.
«И чего он надрывается?» — подумал Юрка, соображая, что может сделать с ним Лесовик.
— Как это «чего надрываюсь?» — спросил Лесовик сквозь смех и кашель. — Как это «чего?» Здоровый смех — мой первый завтрак. Сегодня, не скрою, подзаправился я недурно! Очень уж ты вкусно смешной, лопнуть можно, разрази меня гром! А-ах-ах-ах-ха-ха!.. А ты недурно устроился!
— Хорошая липа, — сказал Юрка тоном воспитанного мальчика.
— Какая же это липа! — удивился Лесовик. — Ты что, в деревьях ни бельмеса? Это же дуб!
Юрка смутился. Он действительно сидел на дубе.
— Пусть дуб, — сказал Юрка. — Все равно. Дуб — тоже хорошее дерево.
— Ха! Хорошее! — воскликнул Лесовик. — Да ему цены нет! Этот бравый дуб, как-никак, был дедом самого Тараса Бульбы!
— Как «дедом»? — не поверил Юрка.
— Вот так! Самым настоящим дедом!
Юрка смотрел на Лесовика во все глаза.
— Ты это… Гм! Не смотри на меня так, — попросил Лесовик, — твой взгляд смущает меня, как бы это сказать… Гляделки-то у тебя этакие… — Лесовик так и не нашел подходящего слова, чтобы сказать какие именно «гляделки» у мальчишки. Юрка перевел глаза на ветви дуба, на толстенный, высокий, ровный ствол с буграми вздутых корней вокруг комля. Дерево было увенчано густым шатром величественной кроны. Ничего не скажешь, прекрасный дуб. Могучий дуб.
— И как же он попал сюда, этот дед-запорожец?
— Когда он попал сюда, он еще не был дедом. Но уже был отцом. Крепкий казак лет эдак под тридцать. Подчеркиваю — под тридцать. Загляденье, а не казак. Был послан с ватагой добрых молодцев к смоленским смолокурам за смолой. Запорожцы тогда замышляли набег на крымчаков с моря, и им нужны были «чайки». Много смолы им понадобилось тогда. Чтобы лодки смолить, как ты сам понимаешь. На обратном пути казачки подзагуляли в одной корчме. Мастаки они были пображничать! Хваты, каких мало!
— Такой казак — и заблудился в лесу?! — Юрка рискнул проявить недоверие. Впрочем, Лесовик, погруженный в воспоминания, не заметил этого или пропустил мимо ушей, что немудрено, настолько уши его были забиты свалявшейся шерстью.
